За честь. По мотивам рассказа Юрия Кази-Река
1. Город, который умирал красиво

Бесленеевская крепость стояла на краю обрыва так, будто кто-то поставил её там специально — чтобы падать было живописнее. Каменные башни, стены, глубокий овраг с водопадом, который шумел так, что заглушал крики. Иногда это было удобно. Особенно когда кричали пленные.
Хан Сулейман-Ага сидел на верхней башне и смотрел, как горит Черкесия. Он делал это с удовольствием человека, который нашёл своё призвание. Когда-то он был евнухом у турецкого султана. Потом обиделся, сбежал к ногайцам, убил их хана и забрал власть. С тех пор он ненавидел две вещи: женщин и чужое имущество. Первое — потому что не мог иметь. Второе — потому что мог отнять.
Его люди тащили к нему всё: ткани, посуду, церковную утварь, золото. И людей. Мужчин — на пытки и смерть. Женщин — на продажу. Молодых — в подарок приближённым. Хан был щедрым. За чужой счёт.
В тот день к нему привели женщину.
Она была красива так, что даже охрана замедлила шаг. Жена бесленеевского князя. Хюсниер. С неё уже сорвали драгоценные одежды, но она шла прямо. Не сгорбившись. Не пряча лицо. Смотрела так, будто это она здесь судья, а не он.
Хан оглядел её и поморщился.
— Мне это добро не нужно, — сказал он. — Продам.
— Я куплю, — сразу отозвался молодой уздень Джап-Клич. Он был из тех, кто всегда покупает первым.
— 2 100 туманов, — сказал кто-то за спиной. Мурза-бек. Тоже из тех, кто всегда перебивает.
— 500, — не обернувшись, бросил Джап-Клич.
— 1 000, — сказал Мурза-бек.
Джап-Клич повернулся. В его руке появился кинжал.
— А тебе вот это, — сказал он очень вежливо, — если не отстанешь.
Мурза-бек отступил. Улыбка хана стала шире. Он любил, когда люди сами показывали, чего стоят. Золото он любил больше.
Хюсниер увели в башню.
2. Сделка
Джап-Клич пришёл к ней вечером. Он был молод, красив и совершенно уверен, что мир создан для него. Он принёс подарки. Он говорил ласково. Он объяснил, что теперь она будет жить в достатке, в гареме, в золоте. Нужно только одно: забыть мужа. Забыть сына. И принять веру пророка.
Хюсниер слушала. Потом опустилась на колени — и он на секунду решил, что она сдалась.
— Отпусти меня к мужу и сыну, — сказала она.
— Ты их больше не увидишь.
— Тогда убей.
— Ты будешь моей женой, — сказал он. — Не невольницей. Женой. Если примешь ислам.
— Никогда, — сказала она. — Лучше самая мучительная смерть. Но я не отступлюсь от Христа.
Он поцеловал её. Она вырвалась и выбежала из башни. Он крикнул вслед:
— Далеко не уйдёшь! Люди мои стерегут тебя и отвечают мне головой за каждый твой волос!
Она не ушла далеко. Села на камень у башни и заплакала. Впервые за всё время. Потом пришла старуха. Служанка. Такие старухи есть везде — они переживают всех и знают всё.
— Наконец-то, госпожа! — сказала старуха. — Я искала тебя, ты здесь!
— А Аллах? — спросила Хюсниер.
— Ничего хорошего, госпожа. Твой муж убит. Я сама его труп видела.
Хюсниер не закричала. Не упала. Она просто стала другой. Внутри что-то переключилось — как тогда, у Ибрагима, когда он решил пойти вместо сестры. Только у Хюсниер это было не про спасение. Это было про месть.
— Говори, — сказала она. — Что с ним?
— Один ногаец убил. И его.
Хюсниер встала.
— Я несчастная, — сказала она. — Но я жива. И это ненадолго.
3. Игра
Она вернулась в башню сама. Джап-Клич ждал. Он сидел на ковре, пил чай и был очень доволен собой. Он не заметил, как изменилось её лицо. Мужчины часто не замечают.
— Ты передумала? — спросил он.
— Да, — сказала она. — Я согласна.
Он обрадовался так, что стал почти симпатичным.
— Ты будешь моей женой! Все сокровища мира — твои!
— Мне ничего не нужно, — сказала она. — Я люблю тебя и так.
Он не поверил. Но ему очень хотелось поверить. Это его и погубило.
Она подошла ближе. Положила руку ему на плечо.
— Хочешь, я предскажу твоё будущее? У нас в Черкесии многие умеют. Я от матери унаследовала.
— Говори, — сказал он, всё ещё улыбаясь.
Она взяла его за руку. Посмотрела на ладонь. И вдруг её лицо стало серьёзным.
— Смерть, — сказала она. — Близкая смерть. От руки мстителя, которого ты сегодня оскорбил.
— Мурза-бек? За тебя? Он убьёт меня?
— Убьёт, — уверенно сказала она. — Если ты не предупредишь его. Или если не будешь заговорён от всякого оружия.
Джап-Клич засмеялся. Потом перестал.
— И ты можешь это сделать?
— Могу. Я первая.
— Не верю.
Она посмотрела на него с такой нежностью, что он растаял.
— Дай мне твой кинжал. Я заговорю его. Не бойся, я не самоубийца. Моя вера это запрещает. И тебя убивать мне нет смысла. Ты мой благодетель. Я тебя люблю.
Он дал ей кинжал.
Она долго шептала над ним. Смотрела на него. Поднимала глаза к небу. Он смотрел на неё и думал, что жизнь всё-таки удивительная штука. Ещё утром она плакала, а вечером уже ворожит ему на счастье.
— Готово, — сказала она. — Остер твой кинжал, господин мой. Но никогда не произнёт он тела. Даже не поранит. Хочешь проверить?
Она поднесла кинжал к своей груди.
— Бей. И увидишь, что он отскочит.
Джап-Клич смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Он не знал, верить ли. Он вообще не привык думать. Он привык брать.
— Чего боишься? — сказала она. — Меня убить? Да разве я хочу умирать? Что я была у мужа? Раба. Страдалица. Вечная нужда. А ты мне обещаешь сотни невольниц, господство в гареме, камни, золото. Разве я откажусь? Только тебя хочу спасти. Молю тебя, согласись.
Она стояла перед ним на коленях. Кинжал был у её сердца. Глаза были полны слёз.
Джап-Клич схватил кинжал.
4. Кровь
Он не помнил, как ударил. Просто в какой-то момент кинжал был в его руке — и вошёл в её грудь.
Хюсниер упала. Кровь залила ковёр. Она посмотрела на него — и в её глазах не было ни страха, ни боли. Только торжество.
— Боже, предаю дух мой Тебе, — прошептала она.
И умерла.
Джап-Клич стоял над ней и смотрел. Потом опомнился. И начал бить. Снова и снова. Мёртвую. Он бил и кричал, потому что понял, что его обманули. Что она никогда не собиралась ни в гарем, ни в ислам, ни к нему. Что она просто нашла способ умереть так, чтобы он запомнил это навсегда.
Утром слуги нашли на ковре два тела. Хюсниер лежала спокойно. Джап-Клич — рядом. Уже холодный.
Он умер от того, что не умел думать. Она умерла от того, что умела.
В этом и была разница.
