Дело подполковника Лешкевича: «друг» ногайцев или провокатор?

Среди офицеров, действовавших на Кубани в 1781–1782 годах, фигура подполковника Ивана Лешкевича — едва ли не самая противоречивая. Комиссионер при ногайских ордах, он провел среди кочевников несколько лет, знал их язык и обычаи, состоял в постоянной переписке с мурзами и одновременно слал в Петербург рапорты, от которых у атамана Иловайского опускались руки. Кем же он был — искренним доброжелателем ногайцев, хитрым провокатором или просто человеком, оказавшимся не на своем месте?

Иван Лешкевич начал службу в 1740 году. К 1778 году он получил чин подполковника и был назначен комиссионером при кочующих ногайских ордах с местопребыванием в Ейском укреплении. На этой должности он оставался до 1789 года, когда был произведен в бригадиры. Дальнейшая его служба прослеживается до 1792 года .

Историк М. Сенюткин, чья обширная статья «Военные действия донцов против ногайских татар» включена в приложение к третьему тому сборника, дает Лешкевичу сложную и во многом нелицеприятную характеристику. Он признает несомненные достоинства подполковника: Лешкевич был «необыкновенно деятелен и трудолюбив, неутомимо выведывал посредством шпионов о движениях татар и черкес, писал почти еженедельные рапорты об их намерениях и, зная язык и свойства ногайцев, оказывал значительное на них влияние» .

Однако те же качества, которые делали его ценным агентом, оборачивались серьезными недостатками. «Добрыя качества затмевались в нем двумя важными недостатками: легковерием и хвастливостию. Всякой молве, иногда совершенно ложной, он придавал вид истины в своих донесениях; не заботясь о справедливости, а только о скорейшем сообщении полученной новости, он преувеличивал иногда действия татар, с той целью, чтобы лучше выставить на вид свои благоразумныя распоряжения, которых часто вовсе не делалось» .

Это создавало хаос в управлении. По донесениям Лешкевича корпуса двигались к указанным местам, на Дону поднималась «страшная тревога» — а через несколько дней приходило известие, что «единственно его благовидными внушениями татары опять возвратились на свои места». Атаман Иловайский потерял к нему доверие и «не стал верить ему даже тогда, когда он говорил правду» .

С другой стороны, Лешкевич, «состоя в безпрестанных сношениях с татарскими мурзами, был им "искреннейшим приятелем"» . Он старался оправдывать ногайцев в их тяжбах с донцами, жаловался от их лица на своеволие казаков, содержавших пограничную цепь, и, когда жалобы не приносили результата, «в разговорах с мурзами сожалел о беззащитном их положении, распаляя, таким образом, злобу татар против донцов» .

Более того, у Сенюткина содержится прямое указание на то, что Лешкевич получал подарки от ханского каймакана Усман-аги: «Усман-Ага считал нужным задабривать подарками Лешкевича и некоторых крымских мурз, приближенных к Шагин-Гирею. Вот причина, почему просьбы ногайцев не доходили до хана, а Лешкевич, с своей стороны, всегда стоял горой за Усман-агу» . Это объясняет, почему комиссионер, зная о злоупотреблениях каймакана, в своих рапортах неизменно его оправдывал.

Кульминацией «дела Лешкевича» стали прямые обвинения со стороны самих мятежников. В ноябре 1781 года хан Шагин-Гирей представил чрезвычайному посланнику Веселицкому перевод письма бунтовщиков едисанской партии, где утверждалось:

«О нашем сюда присоединении и отлучке причиною приятель наш Лешкевич, ибо он говорил Канлы-Касы-мурзе, что тебя хан хочет схватить, отсель удалясь, беги, о тебе-де дам знать своему двору, и Джаум-гаджи и Катыр-Шах-мурзы с ним, нашим приятелем, в однословии были» .

Далее следовало еще более серьезное обвинение: когда мурзы послали за своими родственниками, живущими по реке Ее, посланные, возвратясь, говорили, «что Лешкевич двинулся с пушками и с войском выступил, чему Джаум-гаджи и Катыр-Шах-мурзы очень удивились, говоря, что с ним было одно условие, какая бы причина его движению» .

Иными словами, мятежники утверждали, что Лешкевич сам спровоцировал восстание, тайно подстрекая мурз к неповиновению, а затем, когда ситуация вышла из-под контроля, применил войска — якобы для усмирения, а на деле для устранения свидетелей своего сговора.

Веселицкий, получив эти документы, дал им осторожную оценку: «хотя в оных вмешан г. подполковник Лешкевич, но он мною признавается чуждым, одна тамо употребленная изворотка татарская» . Хан также не придал обвинениям значения, сочтя их «извороткой» — уловкой мятежников, пытавшихся оправдать собственное преступление.

Однако Сенюткин, чье исследование основано на документах войскового архива, не снимает с Лешкевича ответственности полностью. Он подчеркивает: «Не Иловайский и Лешкевич, а сами ногайцы были главною причиною всех обрушившихся на них несчастий» , но тут же добавляет, что Лешкевич «необдуманными поступками своими много содействовал к усилению взаимной ненависти между донцами и татарами» .

Документы не позволяют дать однозначный ответ. Скорее всего, Лешкевич не был ни сознательным провокатором, ни искренним другом ногайцев. Он был типичным чиновником своего времени, слабым, тщеславным, склонным к фаворитизму и нечистым на руку. Его дружба с мурзами была продиктована не симпатией к ним, а необходимостью поддерживать рабочие отношения; его подарки от Усман-аги — не столько взятка, сколько «благодарность» за содействие; его хвастливые рапорты — желанием выслужиться перед начальством.

Но в том-то и трагедия. Лешкевич не был злодеем — он был просто слабым администратором. А для ногайцев, чьи жалобы он «заминал», чьих стариков он успокаивал обещаниями, которые не мог выполнить, разница оказалась невелика. Они потеряли веру в справедливость задолго до того, как Суворов перешел Кубань.

*Источники: Сборник документов «Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II». Том III. Нальчик, 2000; Дубровин Н.Ф. Присоединение Крыма к России. СПб., 1889. Т. IV; Волков С.В. Генералитет Российской империи .*