Фальшивые печати и ложные письма: как мятежники манипулировали мнением властей

Восстание ногайских орд 1781–1782 годов велось не только стрелами и саблями. Документы, опубликованные в третьем томе сборника «Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа…», раскрывают еще одно измерение этой войны — войну информационную. Мятежные мурзы искусно использовали подлоги, фальшивые печати и дезинформацию, пытаясь влиять на решения как крымского хана, так и российского командования. Эта подпольная канцелярия стала одним из важных факторов, усугубивших и без того запутанную политическую ситуацию в Прикубанье.

В ноябре 1781 года, когда восстание уже охватило все ногайские орды, хан Шагин-Гирей направил на Кубань своего доверенного чиновника Кутлушах-мурзу для расследования причин мятежа. Тот опросил едисанских мурз, и те неожиданно отказались от собственных челобитных. В поданном ими письменном показании говорилось:

«Каковы не присыланы были к вам, всемилостивейшему государю, челобитныя за печатьми они не знают, а разве какими злоумышленниками фальшиво подделаны их печати; они же о том ни о чем не ведая, письменно свои показания мне дали» .

Далее следовало еще более категоричное заявление: «Несправедлива вовсе и та жалоба, будто каймакам… грабил лошади и платье, и мы о сем вовсе не знаем, да и другия челобитныя и жалобы суть ложно вымышленныя, ибо печати и подпись на оных фальшиво подделанныя; мы же о содержании оных не сведомы» .

Таким образом, перед ханской следственной комиссией предстала парадоксальная картина: ногайцы утверждали, что никаких жалоб не подавали, а если такие документы и существуют, то их печати на них — поддельные.

Были ли эти показания правдивыми? Или же мурзы, испугавшись наказания, просто отказывались от своих слов? Документы позволяют предположить второе. Кутлушах-мурза прибыл на Кубань в тот момент, когда восстание уже шло на спад, а верные хану мурзы — Ислям, Мамбет-мурза Мурзабеков, Кель-Мамбет-мурза — отделились от мятежников и искали примирения с ханом. Им было выгодно представить дело так, будто они никогда не участвовали в составлении мятежных челобитных, а их имена и печати были использованы злоумышленниками без их ведома.

Хан, крайне заинтересованный в сохранении лояльности этих влиятельных мурз, охотно принял их версию. В письме к Веселицкому от 17 сентября 1781 года он утверждал: «все жалобы вами приятелем моим виденныя о происшествии мятежа… ясно есть лжевымышленныя»

Однако подделывали не только мятежники. 19 августа 1781 года подполковник Лешкевич докладывал атаману Иловайскому, что мятежники Джаум-Аджи, Катарса-мурза и Бузак-ага рассылают письма с оправданиями своего мятежа. И здесь Лешкевич выдвинул встречное обвинение:

«Те бунтовщики, наделав фальшивых печатей на разных мурз и агов имя, и прикладывая, вместо таковых, на письмах и несогласующих с ними быть заочно; с коих их, бунтовщиков, писем в неправильности достигли и от других мест копии, да и те-эк все оных вероломцев ложныя требования» .

По версии Лешкевича, мятежники фабриковали письма от имени тех мурз, которые не поддерживали восстание, и, прикладывая фальшивые печати, создавали видимость массовой поддержки своих требований. Эти письма рассылались по разным адресам — русским командирам, ханским чиновникам, в другие орды — с целью дезориентации властей.

Самый драматический эпизод информационной войны развернулся вокруг фигуры подполковника Лешкевича. В ноябре 1781 года хан представил Веселицкому «доношения от добронамеренных ногайцев», в которых мятежники — уже не таясь — обвиняли самого комиссионера в провокации бунта.

Согласно переводу письма бунтовщиков едисанской партии ейскому каймакану Усман-аге, «о нашем сюда присоединении и отлучке причиною приятель наш Лешкевич, ибо он говорил Канлы-Касы-мурзе, что тебя хан хочет схватить, отсель удалясь, беги, о тебе-де дам знать своему двору, и Джаум-гаджи и Катыр-Шах-мурзы с ним, нашим приятелем, в однословии были» .

Далее следовало еще более серьезное обвинение: когда мурзы послали за своими родственниками, живущими по реке Ее, посланные, возвратясь, говорили, «что Лешкевич двинулся с пушками и с войском выступил, чему Джаум-гаджи и Катыр-Шах-мурзы очень удивились, говоря, что с ним было одно условие, какая бы причина его движению» .

Иными словами, мятежники утверждали, что Лешкевич сам спровоцировал восстание, тайно подстрекая мурз к неповиновению, а затем, когда ситуация вышла из-под контроля, применил войска — якобы для усмирения, а на деле для устранения свидетелей своего сговора.

Веселицкий, получив эти документы, дал им осторожную оценку: «хотя в оных вмешан г. подполковник Лешкевич, но он мною признавается чуждым, одна тамо употребленная изворотка татарская» . Хан также не придал обвинениям значения, сочтя их «извороткой» — уловкой мятежников, пытавшихся оправдать собственное преступление.

Однако Сенюткин, автор статьи о военных действиях донцов, дает более сложную картину. Он признает, что Лешкевич, «состоя в безпрестанных сношениях с татарскими мурзами, был им "искреннейшим приятелем"» и «для приобретения благорасположения простых татар старался, обыкновенно, оправдывать их в возникших тяжбах с донцами» . Более того, каймакан Усман-ага «считал нужным задабривать подарками Лешкевича», что может свидетельствовать о неформальных связях комиссионера с ханской администрацией .

В любом случае, сам факт появления таких обвинений в официальной переписке показывает, насколько далеко зашла информационная война. Мятежники не только подделывали печати на письмах «к властям», но и фабриковали документы, дискредитирующие представителей этих властей.

Информационная война 1781–1782 годов не привела к победе мятежников. Хан не поверил обвинениям против Лешкевича, русские генералы продолжали ему доверять, а подлинные жалобы ногайцев на злоупотребления Усман-аги были в конце концов услышаны — хан вынужденно отстранил каймакана от дел.

Однако сам феномен «фальшивых печатей» чрезвычайно важен для понимания природы ногайского общества того времени. Он свидетельствует о наличии среди ногайцев людей, достаточно образованных, чтобы вести сложную документальную войну; о существовании у них доступа к информации о ханской и русской административных процедурах; наконец, о глубоком расколе внутри самого ногайского общества, где одни мурзы подделывали печати других, чтобы придать видимость легитимности своим политическим требованиям.

В этом смысле «война печатей» была не менее значима, чем война степная. Она показала, что старые патриархальные механизмы принятия решений — совет старейшин, устные договоренности, личный авторитет вождя — уже не работают в полной мере. На смену им шли новые, бюрократические методы политической борьбы, в которых печать значила не меньше, чем сабля.

*Источники: Сборник документов «Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II». Том III. Нальчик, 2000; Дубровин Н.Ф. Присоединение Крыма к России. СПб., 1889. Т. IV.*