Андрей Чернов: ПОЧЕМУ БАБКА ГРИГОРИЯ МЕЛЕХОВА НЕ ТУРЧАНКА, А ЧЕРКЕШЕНКА?
В первоиздании читаем: «В последнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий». Так и во всех трех шолоховских рукописях. Но последняя турецкая кампания – это 1877–78 год. Пантелей Прокофьевич не мог появиться на свет в конце 70-х, ведь Петр, старший его сын, родится уже в конце 80-х, а Григорий (он на шесть лет младше брата) – в середине 90-х.
Обнаружив ошибку, редакторы поправят: «В предпоследнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий». И уберут из текста два упоминания про то, что семидесятилетний дед Гришака был односумом Прокофия.
Зря убрали. Но и не убрать было нельзя.
С Турцией воевали и в Крымскую (предпоследнюю!) кампанию 1854–56 гг. Деду Гришаке 69 лет. Значит, он рожден в 1843-м. Его односум Прокофий тогда же. Но Прокофий не мог вернуться с Крымской войны и в 1857-м (в четырнадцать-то лет!) родить от турчанки Пантелея.
Можно предположить, что возраст дряхлого деда Гришаки редакторами уменьшен. Ему не 69, а 79.
Итак, ни «последняя», ни «предпоследняя» турецкие кампании ни при чем.
На какой войне Прокофий Мелехов, дед Гришки и Петра, добыл себе жену, названную в опубликованном тексте «Тихого Дона» турчанкой? И почему автору или редакторам пришлось срочно (и столь нелепо!) менять одну турецкую войну на другую?
Kuleshova Inga мне пишет:
А что, если бабка не была никакой турчанкой? И привезли ее не с турецкой, а с Кавказской войны? Тогда возрастная несуразица преодолевается. Женщины Кавказа тоже носили шаровары. И потом по сюжету озверелые станичники избивают несчастную до смерти. То есть русские, руководимые националистическими взглядами, убивают хрупкую женщину кавказской национальности. Это же не в советском каноне. Лучше уж быть ей какой-нить всем чуждой разинской «персиянкою». Вуаля, следы советской эстетической редактуры. Война на Кавказе шла более полувека, название ей как «Кавказская» было придумано позже. Черкесская компания была самой последней. До нее были военные действия в Дагестане, Чечне, Кабарде… Причем эта расправа с адыгами была самой ужасной и некрасивой в истории этой захватнической войны, потому как эти народы были вытеснены со своих территорий и даже отправлены в Турцию. А это еще один идеологический резон поменять национальность Мелеховской бабки.
Конец цитаты.
Инга права. В середине второй части есть такой диалог:
— Вот, папа, кучер, которого я вам рекомендую,— парень из хорошей семьи.
— Чей это? — бухнул старик раскатом гудящего голоса.
— Мелехов.
— Которого Мелехова?
— Пантелея Мелехова сын.
— Прокофия знаю, сослуживец, Пантелея знаю. Хромой такой, из черкесов?
— Так точно, хромой,— тянулся Григорий струною.
Он помнил рассказы отца об отставном генерале Листницком — герое русско-турецкой войны.
«Потемневший Петро держал под уздцы взволнованных криком лошадей, ругался:
— Убить бы мог, сволочь!
— И убил бы!
— Дурак ты! Черт бешеный! Вот в батину породу выродился, истованный черкесюка!»
А дед Гришака роняет про депортацию черкесов: «…бывало, займем черкесский аул…» (1, XXIII, 111).
И в оригинале мы бы прочитали не «В последнюю турецкую кампани…», а «В последнюю кавказскую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий».
У черкесов (адыгов) эта война называется «Урыс-Адыгэ зауэ», буквально: «Русско-Черкесская война».
«Турки» – уличное прозвище братьев Мелеховых. Кто знал национальность кавказской пленницы Проковия (знал Петро, знал старый пан Листницкий), для того Мелеховы – «черкесы».
Наворотив в первом издании цензурной правки, редакторы несколько десятилетий пытались свести концы с концами. Увы, не свелось.
Как и «черновики» романа, январская книжка журнала «Октябрь» за 1928 год кричит о плагиате.
…Вот и в «Гулебщиках», раннем рассказе Федора Крюкова, казачка Дунька насмехается над нелепым и нелюбым главным героем: «– Филюшка, валяй! жену себе у черкесов добудешь!»
.
И ниже: «…А Филипп так и зашипел довольным смехом, забыв и оскорбление, и все невзгоды. Он, действительно, мечтал захватить и увезти какую-нибудь черноокую черкешенку, как увозили другие казаки очень часто в то время; увезти и жениться на ней, и жить да поживать с хозяйкой… Вот бы доброта-то была! Пусть тогда досада берет станичных девок на черкешенку, а он будет ее беречь и любить вместе с мамушкой».
ПРОТОТИПОМ ГРИГОРИЯ МЕЛЕХОВА ОКАЗАЛСЯ ФЕДОР КРЮКОВ
.
Неожиданно, как гром среди неба (впрочем, не слишком ясного) подтвердилась догадка Инги Кулешовой о том, что бабка братьев Мелеховых в крюковском оригинале была не турчанка, а черкешенка. И привел ее дед не с турецкой, а кавказской войны.
И не столь важно, Серафимович ли (в силу особой большевистской политкорректности) поправил уличное прозвище братьев (были «Черкесы», стали «Турки»), или просто уличное прозвище не озаботилось уточнением национальной идентичности бабки Григория и Петра, и загадочную черкешенку окрестили турчанкой.
Но вот получаю из Орла от Александра Митасова фотографию 1916 года. На снимке из Усть-Медведицкой семья Крюковых: Федор Крюков, его сестра Мария и приемный сын Петя. Почему-то нет только второй сестры – Дуни. Ну и брата Александра тоже нет.
Это фото нашел и переснял орловский исследователь «Тихого Дона» Владимир Иванович Самарин, автор книги «Страсти по «Тихому Дону» (М., 2005).
Сенсация оказалась на обороте карточки, где рукой Крюкова сделана надпись:
«От «семьи черкесов» милому другу Николаю Пудовичу Асееву на добрую память. Петроград. 4 апреля 1916».
Благодаря Асееву архив Крюкова и сохранился. Правда, компетентные товарищи в 1970-х его несколько почистили.
Мелеховский хутор не Татарский, а Татариновский (от имени цветка, воспетого Львом Толстым в «Хаджи-Мурате»).
Один раз в тексте оказалось сохранено авторское написание:
«– Климовна! Надбеги, скажи Пантелею-турку, что ихние ребята возля Татаровского кургана вилами попоролись…» (ТД: 1, XVII, 84).
По логике опубликованного текста вроде бы должно быть «возле Татарского кургана», но переписчик, переименовав курган (вырыв в имени дыру в три буквы), по недосмотру сохранил часть суффикса «ов»: Татар<НИК>овского. (Так черные археологи, снося дивинец кургана или сопки, обязательно пропустят какие-то артефакты.)
Обратим внимание на то, что название хутора в романе еще не прозвучало. Выходит, курган назван по цветку, а хутор – по кургану.
За семь десятилетий государство-преступник сумело подчистить и текст, и архивы, и свидетелей. Относилось оно к этому делу со всей серьезностью момента, поскольку «Тихий Дон» был первым проектом такого рода (далее таким же «цельнотянутым» проектом станут движение Стаханова, автомат Калашникова, две ядреных бомбы). Малограмотный люмпен и мелкий уголовник Шолохов не по своей воле оказался в орбите госпроекта: вещи писателя Ф. Д. Крюкова и рукопись его романа хранилась с 1920-го «после отступа казаков» и смерти автора на чердаке у Громославского, будущего тестя Шолохова (свидетельство Шахмагоновой, вдовы шолоховского секретаря). В 1923-м году Шолохов завербован московским чекистом Львом Мироновым (этот вскоре возглавит Экономическое управление ОГПУ) на роль лже-автора, «пролетарского гения» класса Льва Толстого. Четыре года из него «растили» писателя, стригли «рассказы» и «очерки» (видимо, из каких-то крюковских черновиков). А заодно и правили роман. Старый писатель Серафимович (друг и поклонник Федора Крюкова) стал редактором «Октября» только для того, что роман опубликовать. Пусть и в искореженном виде. Но когда первая часть романа вышла в серафимовичском «Октябре» (январь 1928), в ростовскую газету «Молот» пошли письма про то, что это рука Федора Крюкова. Известно и о других протестах. Все они указывали на подлинного автора. В 1929-м в дело вмешался Сталин. Спешно была создана рапповская комиссия по плагиату, для нее Шолохов с женой и ее сестрой изготовили несколько сотен страниц «черновиков» и «беловиков» (подлинник просто нельзя было показывать, он был «слишком крюковским»). В марте появилось письмо в «Правде», в котором протестанты были объявлены врагами советской власти. Кого убили, кого упрятали, кто и сам замолчал. Имя Крюкова было запрещено на всей территории Советского Союза. Но во время блокады литературовед Боцяновский (студенческий друг Крюкова), умирая от голода, открыл литературоведу Томашевскому, кто подлинный автор «Тихого Дона». Прошли десятилетия. При Хрущеве советское правительство продавило Шолохову нобелевскую премию (этим шведы загладили свою вину за присуждение премии «антисоветскому» Пастернаку). И все было хорошо, пока в Париже не появилась книжка «литературоведа D» с разоблачением плагиатора. Шолохов отреагировал инфарктом. И почему-то многослойная «легенда прикрытия» стала трещать и сыпаться. Этот процесс мы сегодня и наблюдаем. Вы спросите, где же подлинная рукопись?.. По моим сведениям, она сохранилась. В 90-х чекисты были не против того, чтобы ее рассекретить. Но, как было сказано напрямую: «Семья Шолоховых возражает».
Получил письмо от Любови Куприяновой, библиографа из Усть-Медведицой:
«Я просматривала книги Виталия Гусева, к сожалению только 5, оказывается в 8 и 9 томе «Поверка переписи вольным черкасам по Войску Донскому 1764 года» есть упоминание фамилий Кумов и Крюков. Возможно в них и находится разгадка подписи «ОТ СЕМЬИ ЧЕРКЕСОВ». Позвонил Садину Бозиеву, спрашиваю, что такое по-адыгски «Крю»? Отвечает, по-нашему «Кру» – журавль. Вот почему Гришку Мелехова брат Петро в сердцах обзывает «черкесюгой», а старый генерал Листницкий говорит, что отец Гришки «из черкесов». Так что не турчанкой, а черкешенкой была кавказская пленница, бабка Григория Мелехова.
