«Несносные подати» и грабежи каймакана: истинные причины бунта ногайцев

Летом 1781 года прикубанские степи охватило пламя восстания. Ногайцы Едисанской, Едичкульской и Джамбойлуцкой орд, еще недавно присягавшие на верность крымскому хану Шагин-Гирею, массами уходили за Кубань, захватывали ханских чиновников, отбивали табуны у донских казаков и с оружием в руках отстаивали свои кочевья. Хан в письмах к русским генералам клялся, что причина мятежа — «своенравие» и «привычка к неустройствам», а подати «весьма умеренны». Однако анализ документов, собранных в третьем томе сборника, не оставляет сомнений: восстание имело под собой вполне реальные, конкретные и многократно зафиксированные основания.

15 июня 1781 года подполковник Лешкевич, комиссионер при ногайских ордах, направил П. Веселицкому рапорт с приложением перевода письма от стариков Едичкульской орды. Этот документ — редкое свидетельство того, как сами ногайцы объясняли причины своего выступления. Они писали:

«Сим вам к уведомлению даем знать о обиде всего нашего едичульского общества от Шагин-Гирея, что не толь оное убавляется, но еще день ото дня прирастает более и переменяет как ему вздумается имеющиеся порядки, чрез что уже и сил наших за такия его незаконныя наложенныя подати и непорядочные поступки не достает» .

Далее следовало главное: «ежели он Шагин-Гирей не избавит излишних податей и не будет с нами обходиться так, как долг требует, нежелательны быть у него в подданстве и послушании» .

Это был не эмоциональный взрыв, а коллективное решение, утвержденное присягой: «все мурзы, эфендии, аги, аджии, муллы, кадии, старики и вся чернь, согласясь, присягою утвердили» .

Если хан был далекой и во многом символической фигурой, то ейский каймакан Усман-ага олицетворял власть непосредственно и ежедневно. Именно на него обрушился основной гнев восставших.

13 июля 1781 года толмач Ислемес Манлебаев, тайно направленный Лешкевичем в стан мятежников, представил подробнейший рапорт с записью показаний Джаум-Аджи-мурзы, Амурат-султана и других предводителей восстания. Перечень преступлений Усман-аги занял несколько страниц.

Грабежи и взятки. Каймакан «по своей жадной алчбе» брал «немалые взятки» с мурз и простых ногайцев, занимался «напрасными грабежами». С аулов, кочевавших в российских границах, он взимал «по 40 коп. с каждой кибитки, а с других по сытой кобыле, хороших лошадей и баранов» . Это был не законный налог, а личное обогащение.

Насилие над людьми. Посланных к нему с делами стариков — уважаемых, почтенных людей — Усман-ага «нещадно безвинно наказывал». Двое стариков, отправленные Канлы-Касым-мурзой с увещеваниями, были жестоко избиты: один «бит жестоко», другой «штрафован нещадно палками» и с бесчестием изгнан .

Разврат и беззаконие. Самое тяжкое обвинение, неоднократно повторенное в разных показаниях: каймакан занимался «усильным взятьем от законных мужей жен и дочерей-девиц и держания при себе для прелюбодейства» . Для мусульманского общества, где честь семьи и женщины была священна, это преступление не имело прощения.

Джаум-Аджи-мурза прямо заявлял: «нежелательны они иметь над собою начальника, да и законам их противно, чтоб у таковаго непостояннаго быть в послушании» .

Отдельным пунктом ногайских жалоб значилась судьба мурз, томившихся в Крыму в качестве аманатов — заложников, гарантировавших лояльность орд. Джаум-Аджи сообщал Лешкевичу: хан «держит в Крыму немало аманатов, морящих с голоду, без платья и жалованья» . Мурзы, принадлежавшие к знатнейшим родам, содержались в условиях, недостойных их происхождения, и хан не собирался их возвращать.

17 сентября 1781 года, когда восстание уже охватило все ногайские орды, Шагин-Гирей направил Веселицкому пространное письмо, в котором пункт за пунктом опровергал обвинения. Он утверждал, что «собираемыя с ногайцев подати сами по себе весьма умеренны», что с них взимается лишь десятина (зекат) «по закону магометанскому» и торговая пошлина «со 100 — 2 и 2/2 процента» . «Более же ни одной копейки подати нет», — настаивал хан .

Однако документы фиксируют иную картину. Ногайцы жаловались не столько на законные налоги, установленные ханом, сколько на незаконные поборы его чиновников. Усман-ага собирал деньги и скот «по своей жадной алчбе», и эти поборы не имели никакого отношения к ханской казне. Более того, когда орды пытались донести правду до хана, их просьбы перехватывались или оставались без ответа. Джаум-Аджи свидетельствовал: «отправили от себя к тому хану нашему прошение, но на оное однако никакой резолюции не получили» .

Наиболее объективную оценку ногайскому восстанию дала, как ни странно, сама императрица. 11 августа 1781 года Екатерина II направила Веселицкому высочайшее повеление, в котором, ознакомившись с рапортами Лешкевича, прямо указала:

«Нельзя с другой стороны не воображать, чтоб в поступке ногайцев не было, кроме своенравия и привычки, других побудительных и отчасти основательных причин. Естественная справедливость и польза политическая совокупно требуют, чтоб сии последния причины скоро и совершенно из среды изъяты были» .

Императрица требовала устранить эти причины — «сколько для обращения возмутившихся ногайцев на добрый путь, столько и для утверждения самых крымцев в покое и устройстве» .

Лишь в конце октября 1781 года, под давлением русских генералов и понимая, что восстание не утихает, Шагин-Гирей дал повеление Усман-аге «ни в какия дела не входить, кроме до некоторого времени остаться на Ее, при городке и должности комендантской» . Управление ордами поручалось едисанскому сераскиру Али-аге.

Это запоздалое решение уже не могло спасти положение. Доверие к ханской администрации было разрушено. Усман-ага, даже отстраненный от дел, оставался символом всего ненавистного, что несла ногайцам власть Шагин-Гирея. Через полтора года ханство перестало существовать.

*Источники: Сборник документов «Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II». Том III. Нальчик, 2000; Дубровин Н.Ф. Присоединение Крыма к России. СПб., 1889. Т. IV.*