ЧЕРКЕССКАЯ ВОЕННАЯ КУЛЬТУРА В ПОЛЬШЕ XVI–XVIII вв.

 С территории Северного Кавказа с древнейших времен и в период XVI–XVIII вв. происходили значительные миграции в различные регионы европейского Средиземноморья (Венеция, Генуэзская республика), на Ближний Восток (Сирия, Иордания), в Египет, а также в  страны Центральной и  Восточной Европы, в том числе в  Польшу. Эти миграционные потоки имели ярко выраженный военно-профессиональный характер  – главным мотивом черкесов-иммигрантов являлось стремление поступить на  военную службу в странах-реципиентах. Спрос на квалифицированных, отважных и выносливых черкесских воинов был высок, воины-адыги охотно принимались на  службу в  армии различных европейских королей и османских султанов. В Средиземноморском районе действовали черкесские пираты, грабившие торговые суда и захватывавшие пленников для продажи на невольничьих рынках Ближнего Востока и Северной Африки [14]. В то же время черкесы охотно нанимались и для охраны морских купеческих судов. Черкесское пиратство оказывало влияние на  торговлю и  военно-политическую ситуацию в южноевропейском регионе [20, с. 105].

На территории Восточной Европы первые черкесские общины образовались еще в раннее Средневековье и представляли собой небольшие компактные поселения полувоенного типа; постепенно они втягивались в хозяйственную и военно-политическую жизнь стран проживания [21]. В  Королевстве Польском черкесские воины (адыги) являлись одним из факторов формирования польской военной культуры  – в  организационном, тактическом и эстетическом аспектах. Утверждению военного авторитета черкесов в войсках Речи Посполитой способствовал их исторический ореол героических воинов, прославившихся в  ряде масштабных битв Средневековья – при Хаттине (1187), при Айн-Джалуте (1260), в Малкинском сражении (1641) и др. Военная иммиграция черкесских военных наемников в Королевство Польское началась в XVI в. и активизировалась во второй половине столетия. Отчасти это было обусловлено борьбой горцев Северного Кавказа (адыгов) против наступления Османской империи и крымских татар. Адыгская феодальная аристократия стремилась в лице Польши получить союзника против своих внешних противников – Турции и Крымского ханства. К военному покровительству Речи Посполитой обращались прежде всего западные адыги, в то время как восточные адыги вступили в союзнические отношения с Иваном IV Грозным, участвуя в его борьбе с крымским ханом [24]. Польские короли в  войнах с  Османской империей и  с  Крымским ханством видели в  черкесах союзников, повышавших боеспособность их армии и  демонстрировавших примеры военной доблести и дисциплины, верности и  боевого искусства. Отношения польской аристократии XVI–XVIII  вв. и  черкесских воинов, в том числе княжеского происхождения, были шире, чем просто наем на воинскую службу. Между ними устанавливались и отношения вассалитета.

Король Сигизмунд II Август зачислил в состав шляхты большую группу присягнувших ему черкесских феодалов. Таким образом, черкесы-иммигранты, представлявшие феодальную элиту Северного Кавказа, были инкорпорированы в  социум польского дворянства. В  1561–1562  гг. Сигизмунд  II  Август проводил переговоры с  черкесскими феодалами с  целью привлечь их на  свою сторону. В 1561 г. ряд черкесских князей, недовольных усилением влияния России в Кабарде и имевших дружеские личные отношения с Димитро Вишневецким, отправили в Польшу группу воинов-черкесов с просьбой о помощи. В августе 1561 г. король Сигизмунд II Август дал разрешение всем воинам Пятигорья, желавшим служить польской короне, приехать в  Польшу. Воспринявший это как измену Иван IV Грозный приговорил всех переехавших на службу в Польшу черкесских князей и дворян-уорков к смертной казни. В 1562 г. король Сигизмунд II Август пригласил на службу пять западночеркесских (жанеевских) князей – Касима Камбулатовича, Гаврилу Камбулатовича, Александра (Онышко) Сибоковича, Темрука Шамковича и Солгина Шамковича Черкасских, которые прибыли в  Краков в  сопровождении 300 дворян-уорков. Черкесские князья были приняты королем Сигизмундом II Августом с большими почестями и по своему статусу причислены к князьям Речи Посполитой, а дворяне-уорки введены в состав шляхетского корпуса, имели гербы литовские и черкесские [17, c. 102]. Из приехавших черкесских воинов было сформировано два отдельных кавалерийских полка – Пятигорские хоругви. В первых же сражениях с Османской армией Пятигорские хоругви показали свою эффективность и высокую подготовку, а их командиры князья Солгин и  Темрук зарекомендовали себя как доблестные и искусные военачальники, умеющие в трудный момент проявить выдержку и стойкость. Когда в ходе боя в Молдавии 13 апреля 1572 г. между польской и османской армиями польские отряды временно отступили под натиском турок, черкесский отряд князя Темрука не покинул поле боя и сдерживал напор османов, пока польские воины, передислоцировавшись, не  подошли на помощь и не остановили атаку турецких войск. Польский сейм и король в награду за проявленную отвагу пожаловали князю Темруку значительные земельные владения в  Подолии, под Киевом и  в  Литве с  многочисленными крепостными крестьянами [13].

За  проявленную доблесть пятигорские черкесы были включены в состав польской королевской гвардии. В королевской армии Речи Посполитой в 1580 г. состояли на службе: рота Темрука (включавшая свыше 140  всадников) и  две роты пятигорских черкесов  – Темрука и Галимбека (были дислоцированы в районе Пскова) [11]. В составе Литовского войска в XVII в. находились части черкесской Пятигорской кавалерии. Помимо выполнения воинских функций черкесские князья в  Речи Посполитой решали еще во  многих случаях задачи дипломатического характера, прежде всего в  области укрепления политических отношений польского двора с  Крымским ханством. Например, подобное дипломатическое поручение получил от  короля Стефана Батория черкесский князь Адриан Камбулатович. В периоды наивысшего черкесского влияния в польской армии, при королях Сигизмунде II Августе и Яне III Собесском общая численность черкесских воинов достигала нескольких тысяч человек, составляя значительный компонент королевских войск. Происходила ротация личного состава черкесских полков. Поскольку черкесы воевали обычно в авангарде, осуществляя кавалерийские атаки на противника, они несли высокие потери, которые возмещались прибытием новых воинов с Северного Кавказа. Польские короли целенаправленно создавали центр военного притяжения черкесов в  Речи Посполитой, стремясь опереться на  них в  своей борьбе с внешними противниками – Османской империей, Крымским ханством и  Московским царством. Наличие присягнувших на верность польской короне черкесских воинов укрепляло и личную власть королей. Нередко они выполняли роль личной королевской гвардии, уравновешивая военную, политическую независимость польских магнатов и являясь определенной угрозой для сейма. Соответственно, потомки черкесского князя Сибока, западные адыгские князья, в XVI–XVII вв. имели при польском королевском дворе сильные позиции и высокий социальный статус.

Подобное положение было характерно для черкесской знати эпохи Мамлюкских султанатов в Египте и Сирии XIII–XIV вв. Польские короли, приглашавшие черкесов на  военную службу, символически уподоблялись легендарным султанам Саладину и  Бейбарсу, в армиях которых черкесы составляли элитные гвардейские части. Черкесские феодалы, в  свою очередь, пытались использовать польское военное влияние для укрепления своих личных владельческих прав в горской феодальной системе, а также в междоусобной борьбе на Северном Кавказе и в рамках военных корпораций в Восточной Европе. В Речи Посполитой черкесские князья и  дружинники-уорки успешно инкорпорировались в феодальную социально-экономическую систему: получали земельные наделы с крепостными крестьянами, жалованье, шляхетские титулы и др. Черкесские князья роднились со  знатными представителями польских, татарский и литовских фамилий, что открывало им дорогу в высшие эшелоны военной и  властной корпораций. Например, адыгский князь Кассим, сохраняя исламскую веру, в 1592 г. женил своего сына Ахмета на  татарской княжне Софье Шейхувне Барыньской, породнившись, таким образом, с влиятельной и уважаемой в Речи Посполитой семьей [11]. Большинство черкесских военных переселенцев в Польшу были православными, но  некоторые являлись язычниками. Впоследствии представители черкесской феодальной аристократии – князья и дворяне-уорки – в большинстве своем приняли католичество, а  потомки простых воинов сохранили православие, интегрировавшись в  польский и  украинский православный социум.

Более тесным союзническим отношениям и военному взаимодействию польских королей и черкесских феодалов мешала географическая разделенность Северного Кавказа и Польши. Польские короли покровительствовали западночеркесским князьям. Так, король Сигизмунд III в 1592 г. специально обратился к  русскому царю Федору Иоанновичу с  просьбой «освободить из  неволи князей черкасских: Тытэрка, Пшимофтука и  Солтана, братьев ротмистра нашего князя Темрука Семеновича Черкасского», которые были захвачены в плен донскими казаками недалеко от Азова. Вышеупомянутые князья были вскоре по царскому решению «отпущены домой в Тетрук-город» [Там же]. Черкесские воины показали высокую боевую эффективность в войнах Польши с Османской империей в XVII в., активно участвовали в борьбе Польши с Крымским ханством, в составе польской армии принимали участие в боевых действиях против Швеции. Высокая военная активность черкесов была обусловлена самим характером их исторической сословной иерархии. Высший слой феодальной горской элиты в эпоху Средневековья и Нового времени был в высшей степени военизирован [2, c. 20–21]; его второй, после князей, иерархический эшелон составляли профессиональные воины  – уорки, важнейшей социальной качественной характеристикой которых являлась «неограниченная приверженность своим князьям» [5, c. 122–123]. Уорки, занимавшие доминирующее положение в социальной структуре адыгского общества, составляли значительную часть населения средневековой Черкесии и  посредством военной миграции интенсивно интегрировались в военное пространство стран Западной и Центральной Европы, в  армии стран Ближнего Востока, в  Османскую империю, в  войско Московского царства и  др. С.Ф.  Платонов пишет, что в Туле XVII в. наряду с российскими ратными людьми (50 стрельцов, 50 затинщиков, 23 пушкаря, 16 воротников и др.) существовала «особая слобода “черкас”», т.е. выходцев из польско-литовской Украины, – московский обычай обращал таких выходцев в особый «чин служилых же людей» [16, c. 63].

В военной культуре черкесов в XVI–XVIII вв. сохранялся древний музыкальный обычай, институт придворных джегуако – бардов, исполнявших военные песни о  храбрых героях, старинных воинских традициях, боевых походах [19, c. 111]. Он сущностно совпадал с западноевропейским институтом трубадуров, также воспевавших рыцарские воинские качества, и был знаком польской шляхте. (Джегуако еще называли «дружинными поэтами», они сопровождали князей и  уорков в  походах, играли и  пели на  пирах и  др.) Черкесские трубадуры  гармонично вошли в  европейскую военную музыкальную традицию [18, c. 16]. Черкесский военный стиль с  безудержной отвагой, лихостью атак и презрением к смерти хорошо сочетался с польским менталитетом. Это сближало черкесских князей и воинов-уорков с королевскими офицерами. Благодаря схожей этике и эстетике ведения боя, самого образа воина черкесы легко интегрировались в польскую армию, находя у ее офицеров одобрение. Последних восхищала воинская доблесть черкесов, понимание ими героической смерти в бою как желанного конца пути воина: «Воинская слава была основным приоритетом в жизни каждого черкеса, и добиться ее можно было только при условии исполнения и  почитания идеалов воинской доблести…» [7, c. 95]. Большой интерес у  польской шляхты вызывал сложный черкесский обычай абречества, также входивший в северокавказскую военную культуру и  представлявший ее наиболее загадочную и  этноспецифическую часть. Образ одинокого мужчины-воина, отрекшегося от мира и оказавшегося за пределами своего социума (эпический мотив «Мужчина и волк»), мстящего и ищущего смерти в бою, исповедующего кровную месть и в то же время черкесский рыцарский этикет, гостеприимство и куначество [4, c. 254], в некотором смысле был созвучен душевному настроению польского дворянства периода угасания и распада Речи Посполитой. Черкесская идея воинского братства, предполагающая самопожертвование в  бою ради спасения товарищей, презрение к  смерти и  осуждение трусости, также была во многом близка польской военной традиции [8]. Удивление и  интерес у  польских воинов вызывали древние игровые традиции черкесов, являвшиеся частью архаичной военной культуры Северного Кавказа: пляска с  кинжалами ряженых воинов – в  устрашающих масках, вывернутых наизнанку шубах, мохнатых шапках и др., в своей основе имевшая древние шаманские ритуалы [10, c. 221].

Польская военная традиция также имеет примеры использования архаичных воинских символов: так, польские «крылаты гусары» XVI–XVIII  вв. – элитная кавалерия Королевства Польского и  Речи Посполитой – имели характерные отличительные атрибуты  – крылья из  больших птичьих перьев, которые крепились на спине всадника, и звериные шкуры. Боевые функции гусарии и черкесской конницы были во многом схожи – концентрированным ударом осуществить прорыв вражеских боевых порядков. Черкесская джигитовка в бою в некоторых аспектах была, по сути, близка североевропейской культуре берсеркеров, также отождествлявших себя с дерущимися насмерть волками. Общим моментом в польской и черкесской военной культуре являлось рыцарское отношение к женщине, признание в определенные моменты ее высшей власти над воинами-мужчинами. Так, черкешенка могла остановить поединок, бросив платок между сражающимися; польская пани также могла остановить поединок рыцарей, что являлось наследием старинной рыцарской культуры турниров и образа Прекрасной Дамы. И черкесская, и польская военная культура предполагала почитание женщины, обязывала защищать ее даже ценой собственной жизни.

Ершов Виталий Федорович, доктор исторических наук, профессор; директор Центра стратегии и аналитики Московского областного университета