Джанхот Татарханов и Мисост Баматов: «замиротворцы» или вынужденные союзники?

К концу 1782 года, когда участь Крымского ханства была фактически предрешена, а русские войска под командованием А.В. Суворова и П.С. Потемкина завершали подавление последних очагов сопротивления на Кубани, в Большой Кабарде происходили события, определившие политический выбор этого княжества на десятилетия вперед. В центре их стояли два человека — старший князь-валий Джанхот Татарханов и его давний соперник, будущий преемник Мисост Баматов. Документы, сохранившиеся в фондах Российского государственного архива древних актов, позволяют заглянуть в механизм этого выбора и понять, был ли он актом доброй воли или результатом жесточайшего внешнего давления .

18 ноября 1782 года командующий Кавказским корпусом Павел Сергеевич Потемкин направил своему могущественному родственнику князю Григорию Александровичу Потемкину подробный рапорт. Документ этот фиксирует встречу с кабардинской делегацией, в которой участвовали «владельцы кабардинскаго народа Джанхот Татарханов, Девлетгирей, Бекмурза, и более шестидесяти из Большой и Малой Кабарды знатнейших» .

В списке отсутствовал Мисост Баматов. Он не явился к командующему лично, и это обстоятельство П.С. Потемкин отмечает особо. Более того, выяснилась любопытная деталь: когда несколькими месяцами ранее кабардинские князья направили императрице коллективное письмо с жалобами на крепости и просьбами о покровительстве, под ним стояла подпись Мисоста. Однако, как докладывает П.С. Потемкин, князь «вместо Богоматова назвался он в письме по имени матери своей, Мисоуст Хатугучукин» .

Эта странная уловка — подпись под официальным документом не по родовому имени, а по материнской линии — выдает крайнюю степень недоверия и осторожности. Баматов как бы подтверждает свою лояльность, но оставляет себе путь к отступлению: он не Баматов, он Хатугучукин, его обязательства не столь безусловны.

К 1782 году Джанхот Татарханов был уже не просто одним из князей, а старшим князем-валием Кабарды, избранным на этот пост в 1773 году после смерти Касая Атажукина . Его биография — история последовательного, хотя и осторожного, сближения с Россией. Еще в 1769 году он сообщал в Кизляр о приведении к присяге десятков князей и узденей . В 1774 году, во время вторжения крымского хана Девлет-Гирея в Кабарду, Татарханов просил у русских властей военной помощи . В кровопролитных столкновениях 1778–1779 годов, когда русские войска генерала Якоби нанесли кабардинцам тяжелое поражение на Малке, он не принимал участия .

Татарханов лавировал. Он сохранял власть, удерживал за собой статус валия, но не ввязывался в заведомо проигрышные военные авантюры. Его политическая линия — минимизация потерь при неизбежной интеграции.

Мисост Баматов представлял иную традицию. В 1760-х годах он был одним из лидеров антироссийской оппозиции, безуспешно требовал срытия Моздокской крепости и угрожал переходом в крымское подданство . В 1769 году, когда большинство кабардинских князей присягнули России, Баматов с группой сторонников ушел в верховья Кумы и принял помощь крымского хана, закончившуюся разгромом на реке Эшкокон .

Однако к 1782 году он уже не был тем бескомпромиссным борцом, каким вошел в историю пятнадцатью годами ранее. П.С. Потемкин докладывал: «Мисост Богоматов, как сказывают, получа от вашей светлости письмо, стал постояннее и прибежнее мыслить о прямом повиновении» . Личное обращение Г.А. Потемкина, гарантии безопасности и, вероятно, обещание сохранить власть и привилегии сделали то, что не удавалось сделать пулям и ядрам.

Рапорт П.С. Потемкина обнажает истинную причину, заставлявшую кабардинскую знать — и «замиротворца» Татарханова, и бывшего «бунтовщика» Баматова — искать компромисс с империей. Это были не столько крепости, сколько люди.

«Те жалобы, которые самолично мне приносили, клонились только к тому, чтоб возвратить им их подданных», — пишет командующий . Кабардинские владельцы были готовы примириться с Моздокской линией, с русскими гарнизонами, с ограничением своего политического суверенитета — но они не могли смириться с тем, что сотни и тысячи крестьян, их «подлый народ», уходят за линию, селятся под защитой крепостей и отказываются возвращаться.

П.С. Потемкин с предельной откровенностью формулирует главный страх кабардинской аристократии: «Я почитаю лучшим средством держать владельцов в некотором обуздании и сия то есть подлинная притчина, заставляющая владельцов вымышлять разный предлоги, якобы сооружение крепостей по линии, их утесняют: в самом же деле весьма опасаются они, чтоб чорной народ не оставил их» .

Именно этот страх, а не внезапное просветление или добровольное «замирение», заставил и Татарханова, и Баматова искать диалога. Джанхот, «доброжелательно настроенный к России», на протяжении пятнадцати лет пытался удержать социальную систему Кабарды от разрушения. Мисост, некогда водивший своих людей на Эшкокон, теперь вынужден был просить о том же самом.

Был ли Джанхот Татарханов искренним сторонником России? Скорее, он был прагматиком, понимавшим, что за десятилетия войн, восстаний и карательных экспедиций Кабарда потеряла слишком много людей и слишком много ресурсов. Его «пророссийскость» была оборотной стороной его ответственности за народ. Он не мог допустить нового разгрома, подобного Эшкокону или Малке. Он видел, что Крымское ханство дышит на ладан, Турция бессильна, а русские армии не уйдут.

Когда в 1769 году Баматов ушел в горы, а его подданные разбежались, именно Джанхот Татарханов привел их обратно на Баксан . Он не карал — он спасал. Он не наказывал — он собирал. Это не «замиротворчество» в пропагандистском смысле, это тяжелая работа князя, пытающегося удержать свой народ от самоуничтожения.

Мисост Баматов прошел долгий путь от бескомпромиссного сопротивления к вынужденному, но осознанному союзу. В 1782 году он еще не доверяет русским властям настолько, чтобы явиться к П.С. Потемкину лично. Он подписывает коллективные челобитные под чужим именем, оставляя себе лазейку. Он выжидает.

Но он уже не воюет. Он не поддержал антироссийские выступления в 1778–1779 годах. Он принял и, судя по всему, действительно оценил личное письмо Г.А. Потемкина. Он готовится занять пост валия — и займет его в 1785 году, после смерти Татарханова .

Его «вынужденность» не делает его союзничество менее реальным. Напротив, вынужденный союзник, однажды убедившийся в неизбежности союза, часто оказывается надежнее, чем убежденный сторонник. У Баматова не осталось иллюзий — и не осталось выбора.

Джанхот Татарханов и Мисост Баматов — не антиподы, а два полюса одной кабардинской политики. Татарханов представлял ее осторожное, эволюционное крыло, готовое платить за сохранение элиты постепенной уступкой суверенитета. Баматов — крыло сопротивления, убедившееся в бесплодности борьбы и вынужденное принять неизбежное.

Они оба были «вынужденными союзниками» — просто Татарханов осознал это на десять лет раньше. Они оба были «замиротворцами» — просто Баматову пришлось замирять в первую очередь самого себя.

Но главный вывод, который следует из документов конца 1782 года, лежит в иной плоскости. Ни Татарханов, ни Баматов не смогли защитить главное — право своих крестьян на свободу. Империя, принимая кабардинскую знать в подданство, одновременно создавала условия, при которых «черный народ» мог эту знать покинуть. Крепости на линии, которые князья требовали срыть, стали убежищем для их подданных. И в этом смысле война за Кабарду была проиграна задолго до того, как последний князь присягнул императрице.

Источники:

• • Рапорт командующего Кавказским корпусом П. С. Потемкина ген.-аншефу Г. А. Потемкину. 18 ноября 1782 г. РГАДА, ф. Госархив, разр. XXIII, д. 13, ч. 1, лл. 146 об. — 147 .