Почему Кабарда просила защиты от закубанских султанов и простила русские крепости?

Зимой 1782–1783 года в российско-кабардинских отношениях произошел крутой поворот. Еще недавно кабардинские князья требовали срыть новопостроенные крепости Моздокской линии и вернуть бежавших крестьян. Но в челобитной, поданной Екатерине II не позднее января 1783 г., те же самые владельцы — Жанхот Татарханов, Мисост Баматов, Бекмурза Касаев и другие — приносили «совершенное раскаяние» и просили о «вечном повиновении» . Чем объяснить столь резкую перемену?

Ключ к разгадке — в письме князя Мисоста Баматова командующему Кавказским корпусом П.С. Потемкину. Документ, полученный 1 января 1783 г., содержит две предельно четкие просьбы. Первая и главная: «Закубанским солтанам нас в обиду не отдавать» .

Кто такие эти «закубанские султаны»? Речь идет о представителях крымской ханской династии Гиреев, бежавших за Кубань после неудачных восстаний против Шагин-Гирея и осевших среди черкесских племен. В 1781–1782 гг. Амурат-Гирей-султан, Казы-Гирей и другие «горские султаны» активно привлекали черкесские отряды для нападений на российские границы и ногайские кочевья . Для Кабарды, непосредственно соседствовавшей с Закубаньем, эта угроза была вполне реальной.

К концу 1782 г. ситуация обострилась до предела. Восстание в Крыму было подавлено, Шагин-Гирей вернулся на престол на русских штыках, а его мятежные родственники искали убежища у закубанских черкесов. Кабардинские князья, многие годы враждовавшие с некоторыми закубанскими племенами, оказались перед перспективой получить удар с тыла в союзе с опытными в военном деле царевичами. Единственным гарантом безопасности в этой ситуации могла быть только Россия.

Вторая просьба Мисоста Баматова не менее показательна: «Равно ж з братьями нашими, в Кабарде находящимися, междуусобныя дела решить по надлежащему, чтоб один другому не мог бы показать никакой обиды и усилия» .

В XVIII в. Кабарда была раздираема внутренними противоречиями. Княжеские фамилии — Татархановы, Баматовы, Касаевы, Мисостовы и другие — непрерывно соперничали за власть и влияние. Исследователь Н.Н. Карпухин подчеркивает: после Белградского мира 1739 г., объявившего Кабарду «нейтральной» и оградившего ее от крымско-турецких вторжений, кабардинские князья обратили свои усилия на установление гегемонии над соседними народами — осетинами, ингушами, балкарцами . Это, в свою очередь, порождало новые конфликты как внутри Кабарды, так и на ее границах.

К началу 1780-х годов междоусобицы достигли такого уровня, что часть князей готова была признать над собой внешний арбитраж — лишь бы остановить взаимное истребление. Мисост Баматов недвусмысленно просит П.С. Потемкина взять на себя роль верховного судьи. Это прямое признание неспособности традиционных институтов (совета князей, адата) обеспечить внутренний мир.

Парадоксальным образом именно внешняя угроза заставила кабардинскую знать пересмотреть отношение к Моздокской линии. В челобитной императрице князья признают: «по неразумением своим просили пред сим своими прошениями о новопостроенных крепостей. Однако уведаясь мы, рабы в.и.в., что оныя крепости действительно по благоволению в.и.в. построены, почему и пришли ныне в совершенное раскаяние» .

«Уведаясь» здесь — не просто узнав, но осознав, убедившись на опыте. Крепости, которые ранее воспринимались как инструмент ущемления суверенитета, теперь виделись единственной защитой от гораздо более страшной угрозы — полного разорения от союза закубанских султанов с враждебными черкесскими племенами. В военном отношении кабардинская конница была сильна, но противостоять регулярной армии, поддержанной артиллерией, не могла. Русские крепости оказывались не тюрьмой, а убежищем.

За тактическими причинами (угроза с юга, междоусобицы) стояла стратегическая: к 1782 г. традиционная политическая система Кабарды исчерпала ресурс самостоятельности. Белградский договор, гарантировавший «вольность», лишил Кабарду возможности лавировать между двумя империями, поскольку ни Россия, ни Турция не имели права официально вмешиваться в ее дела. Но эта «вольность» оказалась изоляцией. Полвека спустя, когда в ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Россия ввела войска в Кабарду, стало ясно: нейтралитет более не защищает .

К 1783 г. кабардинские князья сделали выбор. Они просили не просто прощения, но и жалованной грамоты, которая определила бы «на каком основании нам пребывать» и сохранила бы «потомкам нашим» их права и привилегии . Это был не акт капитуляции, а политический договор: лояльность в обмен на защиту, признание имперского суверенитета в обмен на сохранение сословных привилегий.

Россия приняла эту покорность, но на своих условиях. В предписании Г.А. Потемкина от 29 декабря 1782 г. прямо указывалось: бежавших от притеснений владельцев крестьян не возвращать, давать им пристанище за линией крепостей, «отделять чернь от владельцов» . Кабардинские князья получали защиту от внешнего врага и императорский арбитраж в междоусобицах, но теряли монополию на власть над собственным народом.

Таким образом, «прощение» русских крепостей и просьба о защите от закубанских султанов были двумя сторонами одной медали. Кабарда вступала в империю, спасаясь от уничтожения. Это был трагический, но осознанный выбор элиты, понимавшей, что время независимости прошло, и наступает время поиска места в новой политической реальности.

Источники: Сборник документов «Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II». Том III. Нальчик, 2000.