«Всевышний зрит подвиг моего сердца» — цитаты из писем Шагин-Гирея к русским генералам

Эпистолярное наследие последнего крымского хана Шагин-Гирея представляет собой уникальный исторический источник. Его письма к русским военачальникам и дипломатам — генерал-майору О.И. Фабрициану, чрезвычайному посланнику П.П. Веселицкому, генерал-поручику А.Б. де Бальмену — раскрывают не только политическую позицию хана, но и его личность: образованного, рефлексирующего, глубоко обиженного непониманием собственного народа правителя. Стиль этих посланий, насыщенный риторическими фигурами и эмоциональными обращениями, резко контрастирует с сухим канцелярским языком русских рапортов и донесений.

3 июля 1781 года, в разгар ногайского восстания, Шагин-Гирей направил обширное послание генерал-майору О.И. Фабрициану, командовавшему корпусом на Кубани. Это письмо — наиболее полное выражение самоощущения хана, его взгляда на собственное правление и причины постигшей его катастрофы.

«Никогда я еще пред Вашим Превосходительством не быв открытым в удовольстве, которое в душе питаю с сопряженною чувствительнейшею благодарностью ко Всероссийской самодержице, моей сильной покровительнице, за излиянныя коль собственно мне, паче татарскому народу и в превосходстве, что мы по воле и силою ея монарших сил восшедши на престол, зрим себя владетелем самовластным».

В этой фразе — весь Шагин-Гирей. Он не просто признателен России — он подчеркивает свое исключительное положение: «владетель самовластный». Для него принципиально важно, что власть получена не от традиционной знати, не от народного избрания, а непосредственно от императрицы.

Далее хан переходит к главному — к самосознанию реформатора:

«Всевышний зря подвиг моего сердца, как в оной части чувства, а не меньше и в том, колико всегдашнее мое рачение простираю в правлении таковом, кое являло бы подвластным моим народам покой и тишину, просвещая в настоящем их качестве и узнании цены вольности и ни от какой посторонней державы независимости».

Здесь — ключевое для понимания личности Шагин-Гирея. Он искренне верит, что его миссия — просвещение народа, открытие ему истинной «цены вольности». Он не завоеватель, не тиран — он педагог нации, действующий во благо подданных, даже если они этого блага не понимают.

И сразу же — горькое разочарование:

«Пятое лето упражняясь такими действиями духа моего, превозмогаю буйность вне престола и вокруг онаго; но сильной державы напряжения, гордость коей одной Всероссийской монархине удалось усмирить, я вижу в опровержении себя безсильна».

Хан признает свое бессилие перед интригами Османской империи. Турция для него — «сильная держава», чью гордость сумела смирить только Россия. Он же, предоставленный самому себе, не может противостоять этому давлению.

Особенно интересен пассаж о самоидентификации:

«Судите сами! Представив меня среди татар, почти одного пылающа отменно к премудрым в России внутрь распоряжениям и ревнующа тому, видеть желающаго, хотя в поздних веках народы татар, из глубины тьмы извлеченными».

Шагин-Гирей видит себя одиноким просветителем, почти мессией, призванным извлечь татар «из глубины тьмы». Он опережает время («хотя в поздних веках»), он не понят современниками, но верит в историческую справедливость своей миссии.

Итоговая просьба к генералу Фабрициану звучит как приговор самому себе:

«Прошу паки наказать их оружием, яко врагов общаго покоя, моих и собственно вашего отечества, уверяя, что вы, мой приятель, отнюдь в крови злобной не будете виновник, а я сам, как пред Богом ответствовать, так и оправдать всегда вас, в случае, где надлежит, не отрекусь».

Хан готов взять на себя ответственность за кровь — лишь бы сохранить власть и продолжить реформы.

В тот же день, 3 июля 1781 года, Шагин-Гирей написал письмо генерал-майору Н. Борзову, командовавшему войсками в Еникале. Тон этого послания — иной, более личный и даже исповедальный:

«Я считал и всегда считаю себя не в последнем удовольстве, приобретии только для меня приятную и полезную Вашего Превосходительства дружбу, посредством коей во многих изобилую пособиях моему здешняго владычества правлению».

Хан просит не просто военной помощи — он просит о «призрении» и завершении в том, что он «не забвен»:

«А иначе я, ваш искренний друг, открываюсь мыслию, что я, как будто забвен уже моими приятелями и обещанным пособием, безпрерывно злобой времени отчаюсь».

Это, пожалуй, самый эмоциональный пассаж во всей переписке. Шагин-Гирей, окруженный врагами, покинутый собственным народом, боится оказаться покинутым и русскими покровителями. «Отчаяние» — не дипломатическая фигура, а подлинное состояние человека, теряющего почву под ногами.

В том же письме к Фабрициану приложена копия послания хана к подполковнику И. Лешкевичу, комиссионеру при ногайских ордах. Здесь Шагин-Гирей выступает в иной роли — не просителя, а государя, отдающего распоряжения:

«Сверх чаяния я вчерашний день известился от ейскаго нашего каймакана Осман-аги о неприятных происшествиях, в течение настоящаго времени открывшихся со стороны едисанской орды, взволновавшейся противу власти нашей. Таковая едисанов дерзость не одному мне оскорбительна, но и совершенно противна высочайшему Ея Императорскаго Величества, сильной моей благотворительницы предположению».

Здесь важен юридический нюанс: хан интерпретирует восстание против себя как оскорбление императрицы, поскольку его власть легитимирована именно Россией. Восставая против хана, ногайцы восстают против воли Екатерины II.

И далее — инструкция Лешкевичу, предельно жесткая:

«Ежели, по совету вашему с Осман-агою, едисаны словесных увещаний от стороны вашей не внемлят и с повинною паки под власть нашу не прибегнут, в таком случае употребите, приятель мой, купно с Осман-агою, все способы к отогнанию от взволновавшихся едисанов всего их скота. Если-жь иногда отважутся они сопротивляться оружием, в сем случае поступить с ними яко с общими врагами и нарушителями тишины».

«Отогнание скота» как средство усмирения — метод, традиционный для степной войны. Но хан-реформатор, «европеец», прибегает к нему столь же охотно, как и его предки.

В письме чрезвычайному посланнику П. Веселицкому от 17 сентября 1781 года Шагин-Гирей защищает Усман-агу от обвинений ногайцев. Здесь стиль хана — сухой, аргументированный, почти юридический. Он подробно перечисляет, какие налоги взимаются с населения, доказывая их умеренность, и настаивает, что каймакан «определен собственно для ейскаго базара, а к делам едисанской и джамбулуцкой орд не имел бы никакого касательства».

Однако и здесь прорывается личное, обиженное:

«Из присланных от них доношений изволили видеть, что они не имели иной причины к произведению мятежа, как только междоусобныя их ссоры... А о главных причинах, побудивших к волнованию означенных народов, я вам, приятель мой, не объясняю, а усмотреть изволите из уведомлений почтеннейшаго г. Стахиева».

Хан не считает нужным оправдываться. Он выше этого.

Эпистолярное наследие Шагин-Гирея позволяет увидеть человека сложного, противоречивого, безусловно талантливого и столь же безусловно трагического. Он искренне верит в свою просветительскую миссию, искренне любит Россию и восхищается ее порядками, искренне обижен на народ, не понимающий его реформ. Но он же — восточный деспот, готовый казнить, грабить и натравливать войска на «своих» подданных, если они осмеливаются сопротивляться.

Его письма — не дипломатические документы в чистом виде. Это исповедь правителя, который правит, но не властвует; который опирается на чужие штыки, но мечтает о любви народа; который называет себя «самовластцем», но каждым словом выдает свою абсолютную зависимость от русских генералов и императрицы.

«Всевышний зрит подвиг моего сердца» — эта фраза могла бы стать эпитафией последнему крымскому хану. Подвиг был. Но сердце его народ так и не услышал.

*Источники: Сборник документов «Черкесы и другие народы Северо-Западного Кавказа в период правления императрицы Екатерины II». Том III. Нальчик, 2000; Дубровин Н.Ф. Присоединение Крыма к России. СПб., 1889. Т. IV.*