— Если я буду жить всего сто пятьдесят лет, не стану возиться с постройкой дома, рассчитывая жить в нём.

И, говорят, не построил себе дома.

Бывало, когда старики становились совсем старенькие, их пеленали в колыбели, а невестки ухаживали за ними, как за детьми. Укачивая такого старца в колыбели, добрая невестка пела:

«Баюшки-бай, золотая моя колыбель, бай! Мой князь золотой, бай!..»

Когда приходилось укачивать злой невестке, то при этом, говорят, она пела песню иначе:

«Баюшки-баю, мой князь! Чтоб ты умер, мой князь! Баюшки-баю, мой князь, чтоб ты сгинул, мой князь!»

— Не говори же так, нысэ. Разве не слышала, как поёт старшая невестка! — упрашивал старик, засыпая в колыбели.

Когда же старик становился совсем маленьким сморчком, его сажали в кубышку и подвешивали на деревянном колышке, вбитом в стену. Тогда старичок упрашивал свою невестку:

— Веревочку, которой подвешиваешь кубышку, выбирай покрепче, нысэ. А то мы из тех, в ком душа еле держится.

И после того старик хотел ещё долго жить!

Но вот люди задумались над этим.

— Наши невестки зря теряют время на стариков. Будем сбрасывать престарелых с обрыва, — порешили они.

Стали сбрасывать стариков с обрыва в пропасть. И это стало обязательным для всех обычаем.

Так продолжалось, пока не нашёлся один юноша — не у всех же людей одинаковые сердца! — который решил сохранить жизнь своему деду и содержал его втайне от всего аула.

Однажды, когда жители аула пришли к реке и сидели под деревом на берегу, они увидели в воде золотой кувшин. Когда же они, толкая друг друга, кинулись в реку, кувшина они не нашли.

«Вода замутилась, вот и кувшина не стало видно», — решили они и вышли из воды.

Так продолжалось целый день: посмотрят в воду — видят золотой кувшин, а войдут в воду — кувшин исчезает. Только и разговору было в ауле, что об этом кувшине.

Когда вечером юноша принёс своему деду кушать, тот спросил его:

— Какие разговоры в ауле?

Юноша рассказал хабар о золотом кувшине на дне реки.

— Правда ли это, мой сын? — переспросил дед.

— То, что видели в реке кувшин — правда, — ответил юноша. — Весь день аул искал его.

— Ох, глупые люди!.. — усмехнулся старичок. — А ты, сын мой, завтра сходи на то место и достанешь этот кувшин. Золотой кувшин находится на дереве, которое стоит на берегу. В воде же видно только его отражение. Взберись на дерево и сними золотой кувшин.

Наутро жители аула опять были на берегу. Юноша тоже присоединился к ним. Незаметно для других он внимательно осмотрел дерево, взобрался на него и снял оттуда золотой кувшин.

Аульчане были удивлены сообразительностью юноши.

— Как ты узнал, что кувшин на дереве? — спросили они.

И тогда юноша рассказал им, что он скрывает своего деда и что старик открыл ему эту тайну.

И люди задумались. И поняли они, что старики — это не бремя, а сокровище. Ибо мудрость, что приходит с годами, не купишь ни за какое золото.

И отменили они обычай сбрасывать стариков с обрыва. И стали с тех пор почитать их и слушать их советы.

Так завершилось сказание о Мудром деде и о том, как люди научились ценить старость. И сказано в древних хрониках: не тот мудр, кто молод и силён, а тот, кто прожил долгую жизнь и сохранил в сердце свет. Ибо седина — это не признак слабости, а знак того, что человек прошёл долгий путь и знает дорогу.

Жил Едыдж со своей женой на краю аула. И только об одном они тужили: не было у них детей.

Однажды Едыдж, сказав «убью какую-нибудь дичь», отправился охотиться в ближайший лес. И в отсутствие его к жене вошёл нищий. Женщина подала ему милостыню.

— Я голоден, покорми меня немного, — попросил нищий.

— Кроме того, что приготовлено для мужа, у меня в доме ничего нет, — ответила она и поставила ему на анэ кислое молоко и жареную курицу.

Нищий сел и, ничего не оставляя на костях, съел всю курицу, а все кости, не переламывая, положил в тарелку; потом съел всё кислое молоко и оставил тарелки чистыми, словно бы их только что помыли водой.

— Да облагоденствует бог твой дом! Ты хорошо накормила меня. Я слышал, что ты не способна рожать детей, и у тебя их нет. На, возьми это, — нищий подал женщине яблоко. — Поделите его с мужем на две равные части, съешьте, и у вас будет ребёнок, — сказал нищий и ушёл.

А женщина вновь стала готовить четлибж для мужа. В это время вернулся и Едыдж. Обычно, когда муж возвращался, жена подавала ему уже готовую еду.

— У тебя в обычае было кормить меня раньше, чем я скажу «дай кушать», — упрекнул её муж.

— Заходил один бедный нищий, и я накормила его тем, что приготовила тебе. Подожди немного, я только начала вновь готовить... Вот и тарелки, в которых была еда для тебя, — сказала жена и хотела показать их. Но тут увидела, что в тех же самых тарелках оказались нетронутыми и кислое молоко, и жареная курица. Всё было цело.

— Случилось что-то необыкновенное! — воскликнула жена. — Я видела своими глазами, как он обглодал косточки и оставил тарелки чистыми.

— Это, видно, не простой нищий: он не кушал твою пищу, — сказал муж и сам съел курицу и кислое молоко.

— Он дал мне ещё вот это яблоко и сказал: «Поделите его с мужем на две равные части, скушайте, и у вас будет ребёнок».

Она достала яблоко и подала мужу. И поделив на две точно равные половины, муж и жена съели яблоко.

Пришло время, и женщина родила сына. Его назвали Едыдж-бий. Нагой Джамбай взял ребёнка на воспитание.

Едыдж вышел из дома, собираясь идти к хану. В это время молодой княжич Болотоков, прибывший из Темиргоя, вместе со спутниками въехал к нему во двор.

— Пожалуйте, будьте гостями! — встретил всадников Едыдж.

— Едыдж, да облагодетельствует аллах твой дом! Мы не можем задерживаться. Поэтому мы скажем тебе, зачем приехали, и уедем. Дай мне два соколиных яйца, я их подложу под курицу-наседку, и она мне выведет соколят. Вот о чём я тебя прошу, — сказал княжич.

Не зная, как поступить, Едыдж некоторое время стоял в раздумьи. «Дать — хан прикажет убить меня, не дать — позор... Дам!» — решил Едыдж и отдал княжичу два соколиных яйца.

Княжич привёз яйца домой, положил их под наседку, вывел соколят и вырастил их.

Однажды он вместе с тридцатью всадниками выехал на охоту. Соколы были пущены в полёт и, клекоча, кружились в небе над ними. В тот же день хан тоже выехал с тридцатью всадниками и со своими соколами поохотиться.

Узнав по клекоту друг друга, соколы слетелись и смешались.

— Таких соколов во всём мире нет: эти соколы моей породы, откуда он мог их взять? — сказал хан и приказал привести к себе княжича Болотокова.

— Откуда ты взял таких соколов, они моей породы? — пристал хан к нему.

— Из Стамбула привёз, — стал отнекиваться княжич. Но хан ему не поверил.

— Если не скажешь правду, прикажу повесить тебя! — пригрозил разгневанный хан.

— Едыдж дал мне яйца от твоих соколов, — признался перепугавшийся княжич.

Хан отобрал соколов у княжича, отпустил его, а сам повернул назад и возвратился домой. Он распорядился привести Едыджа и, так как убийцы уже были наготове, приказал обезглавить его.

— Я приравнивал Едыджа к самому себе. В моём ханстве ему были почёт и доверие. А он обманул моё доверие и сам себя оставил без потомства, — сказал хан.

— Как без потомства? Ведь его сына, Едыдж-бия, воспитывает Джамбай, — сказал один из его приближённых.

Тогда хан повелел:

— Идите и скажите Джамбаю: «Хан тебе даст положение, которое занимал Едыдж, если ты выдашь нам его сына».

Посланные передали Джамбаю слова хана.

— Согласен. Если он предоставит мне такое положение, чего лучше мне желать! Сейчас выведу мальчика, — сказал Джамбай и вернулся к себе в дом.

— Жена, люди хана требуют сына Едыджа, боюсь, что хан затеял какое-то зло, — сказал Джамбай жене. — И вот что мне в голову пришло: давай вместо Едыдж-бия отдадим нашего собственного мальчика, ведь мы можем прижить себе сына.

— Хорошо. Мы Джамбаи и будем Джамбаями и, если останемся живы, ещё приживём детей. А когда вырастет Едыдж-бий, он отомстит за своего отца, — согласилась жена.

Одев своего мальчика в одежду Едыдж-бия, они отдали его посланным хана.

Прошло несколько лет, и Едыдж-бий настолько вырос, что уже мог бывать на улице со сверстниками. Вместе с другими мальчиками он каждый день, идя на речку, проходил мимо ханского двора. И когда мальчики проходили мимо, хан сам того не сознавая, вставал со своего места.

Однажды жена его спросила:

— Хан! Когда мальчики проходят мимо, ты встаёшь. Зачем ты это делаешь?

— Как встаю?! Я совсем не встаю, — удивлённо возразил хан. Тогда жена пошла на хитрость. Она вдела суровую нитку в иголку, зашла за спину хана и незаметно пришила полу его кафтана к подушке, на которой тот сидел.

Когда мальчики проходили и хан невольно вскочил, за ним потянулась и подушка.

— Ну что, и сейчас скажешь, что не встаёшь? — сказала жена.

— Выходит, в самом деле, встаю! — вынужден был согласиться хан. — Отчего же это происходит?

— Ты так поступаешь потому, — сказала жена, — что Нагой Джамбай выдал нам своего мальчика, а Едыдж-бия оставил у себя. И оттого, что сын Едыджа остался живой и с другими мальчиками проходит мимо, ты, не сознавая, что делаешь, незаметно для себя встаёшь.

— А каким же образом мне отличить среди других мальчиков Едыдж-бия?

— А узнать его можно так, — сказала жена: — когда мальчики будут возвращаться, пойди им навстречу и пусть они поиграют в «подбрасывание шапки». Когда мальчики усядутся в круг играть, Едыдж-бий не сядет. Ты спроси: «Почему ты не садишься?» Он ответит, что нет сиденья. Когда же после этого ты, будто рассердившись, скажешь ему: «Что ж, тебе сиденье принесут?» — он, сняв свою шапку, сядет на неё.

Так, проделав хан установил, кто из мальчиков Едыдж-бий.

Как-то Едыдж-бий отправился на охоту, оставив четверых товарищей на становище в лесу. Незаметно для себя он выехал из лесу в открытую степь. У подножия горы Едыдж-бий увидел седого старика. Старик преспокойно сидел и золотым гребешком расчёсывал бороду.

Едыдж-бий подъехал к нему.

— Едыдж-бий, несчастливец, что ты мыкаешься и места себе не находишь на всём белом свете? — сказал ему старик.

— Мыкаюсь потому, что хан оставил меня без рода и без крова и вдобавок вынудил уйти в абреки, — ответил Едыдж-бий.

— Он не сможет причинить тебе большого вреда, не падай духом. Говорят ведь — «рогатка с рогаткой встречаются. А человек с человеком — подавно...» Вот посмотри: эти, что идут сюда, не твои ли спутники? — спросил старик.

Оглянувшись, Едыдж-бий увидел своих товарищей, вышедших из леса. Когда же он вновь повернулся к старику, его на месте уже не оказалось — он исчез.

Разыскивая старика глазами, Едыдж-бий оглядел степь и вдали увидел две тёмные фигуры, приближавшиеся к нему. Это какой-то всадник преследовал козулю. Поравнявшись с Едыдж-бием, всадник выстрелил и убил козулю. Когда он подъехал, то оказалось, что это был Джамбай. Они обрадовались и обнялись.

— Что Джамбай тебя сюда принесло? — спросил Едыдж-бий.

— Из Кургоута приехал хан-батыр, он женится на дочери нашего хана. Вот я еду с невестой вроде свояка-провожатого, — ответил Джамбай. — Этого хана-батыра сопровождает двадцать одна тысяча кургоутских всадников. Теперь вот что я хочу тебе сказать. Я вернусь и скажу хану-батыру: «Я встретил маленького всадника; он пригодился бы тебе, чтобы подносить дрова и воду. Скажешь привести — приведу его». Если он скажет «приведи», я вернусь сюда за тобой. А твоим спутникам скажи, чтобы они тоже незаметно следовали за войском хана-батыра.

Взяв с собой козулю, Джамбай уехал. Он рассказал хану о маленьком всаднике.

— Хорошо, приведи, — ответил хан.

Джамбай вернулся к Едыдж-бию, и они вдвоём поехали в стан войска.

Однажды дочь хана, невеста кургоутского хана, обратилась к Джамбаю:

— Я подозреваю, что этот молодой человек — Едыдж-бий. Повадками он очень похож на него. Скажи мне правду: это он?

— Едыдж-бия давно волки в лесу съели. Откуда он теперь возьмётся? — ответил Джамбай.

Джамбай встретил Едыдж-бия и сказал ему:

— Ханская дочь заподозрила тебя, перестань вести так себя.

— Скажи ей, что я и есть Едыдж-бий, — ответил тот.

Джамбай так и сделал.

Войско остановилось на берегу чистоводной реки, у красивой опушки леса. На этом месте и решил отдохнуть хан со своим войском. Его всадники спустились к реке, чтобы выкупать лошадей и самим выкупаться.

Дочь хана позвала Джамбая.

— Если он правду Едыдж-бий, пусть убьёт старого хана, который увозит меня, — сказала она. — Пусть сейчас же садится на коня и, пока хан спит, убьёт его. Иначе Едыдж-бию трудно будет справиться с ним, так как хан — батыр.

Едыдж-бий сел на коня и подъехал к шатру, где спал хан-батыр. Невеста хана приподняла низ шатра, Едыдж-бий выстрелил и убил хана.

Когда всадники хана узнали о случившемся, они сказали:

— Очень хорошо! От старого хана мы мало хорошего видели, думаем, что Едыдж-бий будет лучше его.

Спутники хана присоединились к Едыдж-бию и, поселившись на том же месте, жили с ним в дружбе.

Едыдж-бий отправился к своему врагу-хану, отрубил ему голову, захватил его овец, лошадей и другой скот и угнал. И жену побеждённого хана он тоже увез с собой.

Оставшийся в живых сын хана в отместку нагрянул и погнал овец Едыдж-бия.

— Овец угоняют! — поднялся крик в ауле.

Услышав крики, Едыдж-бий выбежал за аул. Он поднялся на курган у околицы аула и стал смотреть окрест. Неведомо откуда перед ним появился седой старик на рыжем коне с нарядно убранной гривой.

— Едыдж-бий, несчастливец, что беспокоит тебя? — спросил старик.

— Негодяи угоняют моих овец! Прошу, мой покровитель, дай мне твоего коня.

Тот спокойно, улыбнувшись, ответил:

— Тебе я своего коня не дам, если сядешь на коня сзади меня, мы догоним грабителя.

Едыдж-бий сел на коня позади старика.

— Верхом на рыжем Бамбете, имея спутниками Едыдж-бия и свой меч — «Кайчесар», не дам я ни подняться вверх, ни спуститься вниз тому, кто захотел бы ринуться на землю семью холерами! — крикнул старик и тронулся в путь.

Приблизившись к грабителям, старик остановил коня.

— Ты стой здесь, пока я не вернусь, — сказал старик и спустил Едыдж-бия с коня.

Затем он догнал сына хана и сказал ему:

— Награбленное придётся возвратить хозяину!

— Если мы будем отдавать награбленное, у нас никогда не накопится скота! — сказал, засмеявшись, ханский сын.

Старик выехал вперёд и остановился поперёк их пути.

— Угоняйте теперь, если вы такие отважные! — сказал он.

— Если бы он не был уверен в своей силе, не стал бы один против нас, давайте отдадим, — решили грабители и вернули овец старику.

— Пока я не приеду к тебе и не сяду в твоём хачеще, ты, ханский сын, не выезжай со своего двора и больше ничего не совершай против Едыдж-бия. Иначе я не так расправлюсь с тобою! — предупредил старик.

Едыдж-бий и старик погнали овец. Когда они подъехали к окраине аула Едыдж-бия, старик сказал ему:

— Едыдж-бий, как только услышишь, что Карадар находится в хачеще ханского сына, приезжай повидаться со мной. А до этого прекрати мстить за то, что сын хана причинил тебе. Иначе я исключу тебя из рода Едыджев.

С тем старик и уехал.

Через некоторое время старик дал знать Едыдж-бию, что он находится у сына хана и чтобы он приехал к нему. Едыдж-бий поехал. Стали думать, как поладить и помирить сына хана и Едыдж-бия.

Спросили ханского сына:

— Скажи, в чём ты обвиняешь Едыдж-бия?

— Едыдж-бий угнал моих овец, кобылиц и коров; убил моего зятя; женился на моей сестре против моего желания; увез мою мать; снял голову моего отца — ни перед чем он не остановился.

— Теперь ты, Едыдж-бий, скажи, в чём ты обвиняешь сына хана, — повернувшись к нему, спросил старик.

— Хан убил моего отца, зарезал сына моего аталыка и, преследуя меня, ещё юнцом заставил уйти в абреки.

— Вот что, — сказал тогда старик, — если вы и дальше будете враждовать, ещё больше сотворите друг против друга. А вы должны считаться и с той, невинной ни в чём женщиной, которая соединила вас узами родства. Поэтому я нахожу уместным, чтобы вы помирились. Протяните друг другу руки, не сходя с этого места.

И те выполнили его повеление.

— Если после этого кто-нибудь из вас, решив, что всего какой-то дряхлый старичок помирил вас, попробуете нарушить согласие, я доберусь до него! — добавил Карадар.

Так старик Карадар помирил Едыдж-бия с сыном хана.

Вдруг Карадар взглянул в раскрытую дверь и воскликнул:

— Вот старики едут!..

Едыдж-бий и сын хана повернулись к двери, но никого не увидели. А когда недоуменно оглянулись на Карадара, того уж не оказалось — он исчез.

После этого без больших приключений Едыдж-бий прожил долго, состарился, пришло время умереть, и он умер. Старшего сына его звали Мамсыр, младшего — Мурадин. Была у него и дочь, воспитанница Джамбай-сына.

Однажды Мамсыр поехал к приятелю в соседний аул, у того приятеля оказался в гостях один нищий старичок, и Мамсыру пришлось пробыть с ним в одной кунацкой. Мамсыр обычно спал на низком земляном возвышении, а нищий у огня. Как-то утром от горячего полена в очаге отскочил уголёк жару и, упав на рубашку старика, прожёг её. Нищий вскочил, снял рубаху и, бросив в огонь, сжёг её. Спустя немного времени после этого другой горящий уголёк упал на рубашку Мамсыра и тоже прожёг её. Мамсыр также снял рубаху, бросил в огонь и сжёг.

Нищий посмеялся над Мамсыром.

— Над чем смеёшься? — спросил его Мамсыр. — Ты сжёг свою рубаху, и я сжёг: у тебя имелась только одна рубашка, а я вожу с собой две-три рубахи, которые ещё могу одеть.

— Я тебе скажу, над чем я смеюсь, — сказал нищий, — я-то знаю, почему я сжёг свою рубаху. А вот почему ты сжёг свою, сам не знаешь. У моего старшего брата родился мальчик, и когда с такой радостной вестью уголёк выскочил ко мне, я, не имея ничего другого, чем бы отблагодарить, дал огню сжечь свою рубашку. Ты же сжёг свою рубашку, не ведая за что. А между тем этот уголёк жару принёс тебе плохую весть. Ваш аул подвергся нападению и сестру твою, воспитанницу Джамбай-сына, уносят грабители.

— Если это правда, я хорошо отблагодарю тебя за то, что вовремя известил. Если же неправда, то, если ты спрячешься даже в каменной пещере, и там найду и убью, — сказал Мамсыр нищему и тотчас же поскакал домой.

Оказалось так, как говорил нищий старичок. Отсутствовавший Мурадин тоже вернулся. Оба брата сели на коней и пустились в погоню. В сумерки они догнали войско грабителей.

— Уже скоро ночь, Мурадин, и мы не сможем начать бой с врагом. Ты пойди тайком туда и разведай хабары, — сказал Мамсыр и послал своего младшего брата в стан врага.

Посреди вражеского стана стоял шатёр, в нём на кровати лежал хан из Кургоута, а их сестра стояла в углу шатра. Мурадин подслушал, что там говорилось.

— Ложись, у тебя братья жестокие, но я не хотел сразиться с ними. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, а богатства мне не надо никаких, — говорил хан.

— Пусть тха обратит тебя в свинью! Не лягу с тобой, — ответила девушка.

— На что ты надеешься? — говорил хан, развалясь на кровати. — Думаешь, что Мамсыр и Мурадин смогут отнять тебя у меня? Со мной тридцатитрёхтысячное войско с прославленными военачальниками: Джантумас, Кунтумас, Минтусин. Они поклялись, что до тех пор, пока не дрогнет сама земля, они ни перед чем не отступят. А в случае, если даже войско моё дрогнет, и даже тогда мне нечего страшиться: семеро бесподобных коней-альпов из Кургоута запряжены в мою повозку, и я в любое время могу подняться вверх и улететь.

— Какой хабар? — спросил старший брат, когда Мурадин вернулся.

— Да ничего хорошего нет. Они поклялись, что не отступят, пока сама земля не дрогнет.

— Ничего, им покажется, что и земля под их ногами дрогнула, когда я начну метать в них стрелы с расщеплённым наконечником, взбивать куски земли с отвала плуга и засыпать ими всё войско, — сказал Мамсыр.

Они начали сражение с утра. Туча больших кусков земли, взбиваемых стрелами Мамсыра, полетела на вражеское войско.

— Земля дрогнула! — крикнул Джантумас Кунтумасу. А Кунтумас передал это Минтусину.

— Земля дрогнула! — крикнули все трое и побежали.

Тогда хан сел в повозку, запряжённую семью самыми быстроходными во всём Кургоуте альпами, посадил с собой девушку и её воспитателя Джамбай-сына; кони взвились, как птицы, и унеслись.

Освободив людей и пригнав весь скот, Мамсыр и Мурадин вернулись в свой аул.

— А где же ваша сестра? — спросила их мать.

— Не печалься, нан. Мы найдём и её, — ответили они ей.

Так завершилось сказание о Едыдж-бие, сыне сокольника, что был рождён от яблока нищего и отомстил хану за кровь отца. И сказано в древних хрониках: рок ведёт героя от колыбели до трона, а мудрость старца сильнее меча батыра. И имя Едыдж-бия будет жить, пока звучат песни в адыгских аулах и пока ветер носит пыль с курганов над Кубанью.

И случилось так, что тот купец договорился с другим продать ему всю семью Тлигура — его самого, сестру и младшего брата. И приехал покупатель во двор, и встали оба, продавец и покупатель, и стали смотреть на семейство, как смотрят на скот.

В это время вернулся с поля Тлигур. И услышал он их разговор. И понял он, что хозяин продаёт его. И остановил он коня, и смотрел на купцов некоторое время. А затем хлестнул коня, подскакал к своему хозяину и наотмашь ударил его плетью по лицу. И бил его, пока тот не свалился без чувств.

А другой купец, покупатель, увидев это, крикнул:

— Не дай бог мне такого пшитля! — и бросился удирать.

Но Тлигур догнал его и тоже хорошенько отхлестал. И поднялась суматоха. На Тлигура набросились подоспевшие на выручку купцов люди, но он отбился от них и ускакал в сторону Лабы.

В те времена ушедший к адыгам находил там приют и защиту и ни в коем случае не выдавался властям. И Тлигура начали преследовать. Но он был занят одной заботой — как бы выкрасть у хозяина младшего брата и сестру. И стало это известно хозяину. И окружил он дом казаками из Усть-Лабинского гарнизона, чтобы поймать Тлигура, когда тот явится.

Тлигур, ничего не подозревая, направился туда. Но когда подъезжал к Армавиру, встречный знакомый рассказал ему, что двор купца охраняется казаками.

И оставил Тлигур коня на окраине Армавира, у знакомого, а сам отправился во двор купца. Пробравшись тайком, не замеченный охраной, он вывел сестру.

Дело было в ноябре. Ночью, когда они ехали, повалил большой снег.

— Конь наш оставляет глубокий след. Заедем в кустарник и подождём, пока не проложат дорогу. А то нас могут найти по следу, — сказал Тлигур сестре.

Так они и сделали. И стояли они в кустах, когда Тлигур увидел одинокого верхового. Тот тоже увидел их. И быстро установил Тлигур сошку, и приладил в её развилке ружьё, чтобы застрелить всадника.

— Зачем убиваешь случайно едущего по дороге верхового? — спросила сестра.

— За нами будет погоня. Всадник увидел нас, и, если его спросят, он скажет, где мы находимся. Если же я убью его, нас не найдут, — сказал Тлигур.

— Тогда позови его сюда и предупреди, чтобы он не открывал нас; убивать невинного жалко.

Послушался сестры Тлигур, помахал верховому рукой, подозвал его.

— В счастливый путь! — приветствовал верховой, подъехав к ним.

И попросил его Тлигур спешиться. Достав из нагрудного кармана маленькую книжку, он протянул её подъехавшему человеку и сказал:

— Поклянись над этой священной книгой, что кто бы ни встретился и кто бы ни спросил тебя, ты не скажешь, что видел нас.

Человек взял в руки книжечку и поклялся, что никому не расскажет о встрече с ними.

После этого Тлигур отпустил верхового, и он поехал дальше. И отъехал верховой значительное расстояние, когда ему повстречались скачущие казаки.

— Стой! Руки вверх! — крикнули они, и верховой вынужден был поднять руки.

С казаками был армянин-переводчик, знавший черкесский язык. Они спросили верхового через переводчика:

— Тебе никто не встречался по дороге?

— Нет, не встречался, и я никого не видел, — ответил тот.

— Как не видел?! Видел. Иначе куда делся тот след, который мы гнали? Ты, наверное, и едешь, желая запутать следы, — сказали ему казаки и стали избивать его.

Тогда он начал просить:

— Не бейте, я вам скажу. Какие-то юноша и девушка спрятались в кустарнике.

И казаки поставили его впереди себя и заставили указать место, где он видел Тлигура и сестру. И заметил их Тлигур, и приготовился стрелять.

Как только казаки приблизились, он открыл по ним стрельбу. Первым он убил верхового, который давал ему клятву. Он отбивался от казаков до последнего заряда. Когда же кончился порох, он вышел из кустов вслед за сестрой. Это она настояла идти впереди, боясь, что иначе казаки убьют её брата. Увидев их, казаки прекратили стрельбу, подбежали, связали Тлигуру руки и повели. Миновав Ерельхабль, они приехали прямо в форштадт.

Суд рассмотрел дело Тлигура и присудил его к двадцати годам каторги. Когда его вели мимо форштадта в кандалах, его увидели несколько русских офицеров. Тлигур был высокий, здоровый и сильный молодой человек.

— По виду он мужественный и крепкого сложения. Лучше, если он будет служить эти двадцать лет в войсках. Тогда он принесёт нам больше пользы. Давайте попросим генерала снять с него каторгу, — сказал старший из офицеров. Остальные с ним согласились.

Когда сказали об этом Тлигуру, он согласился на предложение офицеров. Генерал тоже удовлетворил их ходатайство. Тлигура вернули с дороги и сняли с него кандалы. Его одели и выдали ему оружие. Но Тлигур недолго прослужил: вскоре он снова исчез. И с тех пор о нём уже никто ничего не слышал.

В 1865 году пшитли армянских купцов выкупили свои головы и переселились на берег реки Урупа. Младший брат Тлигура, Тлимаф, тоже выкупил свою голову и поселился там же.

Прошло десять лет, как Тлигур пропал без вести; в ауле уже давно решили, что его нет в живых, устроили по нему поминки и даже позабыли о нём. И после этого прошло ещё восемь лет.

Однажды один армянин-торговец поехал в Ростов покупать товары, встретил там Тлигура. Армянин узнал, что он адыг. Армавирские армяне хорошо знали адыгский язык. Они разговорились, сообщили друг другу, кто они и откуда. Армянин рассказал Тлигуру и о том, что армавирские черкесы откупились от хозяев и получили свободу, и о том, что они поселились на новом месте, и указал это место. Тлигур был сильно обрадован, услышав эти новости.

Вскоре после того Тлигур вернулся в аул. Аульчане были рады его приезду и устроили ему большой джегу. Впоследствии его снова арестовали и заставили служить. Но он не закончил срок наказания и снова бежал. И уж после всего этого он ещё обзавёлся семьёй и породил тебя.

Вот каков был твой отец и каковы его злоключения. Далеко тебе до него! Даже такая жизнь не могла согнуть его, а тебя заставила вспотеть эта жалкая хворостина. Эх, ты!..

Так завершилось сказание о Тлигуре, пшитле армянского купца, что выковал свою свободу железом и кровью. И сказано в древних хрониках: сила мужа познаётся не в том, как он гнёт хворостину, а в том, как он гнёт свою судьбу. И имя Тлигура будет жить, пока звучат песни в адыгских аулах и пока ветер носит пыль с курганов над Лабой.

— Если бы кто-нибудь дал мне в долг тысячу рублей, я бы вернул их через сутки.

Люди не могли понять, почему он так говорит, и удивлялись. В конце концов, видя, что он не перестаёт говорить так, один бай решил: «Будь что будет, раз он всё время говорит о тысяче рублей, дам их ему; отдаст — очень хорошо, не отдаст — накажу его как-нибудь», — и дал ему тысячу рублей.

Получив тысячу рублей, теперь этот человек стал говорить:

— Куплю бороду, если кто хочет продать.

Все повторяя эти слова, он отправился искать, кто бы продал ему бороду. Долго ли, не долго ли он так ходил — к нему подошёл один человек и сказал:

— Я продам бороду.

— Хорошо. Я куплю её, но с условием: я могу делать с ней всё, что захочу.

Продавец согласился.

— Тогда пойдём, напишем условия, — сказал покупатель.

Они составили договор, что он купил бороду за тысячу рублей и имеет право делать с ней, что захочет, а продавец бороды точно так же имеет право использовать эту тысячу рублей, как пожелает.

Зашли в дом, продавший бороду дал тому бритву и сказал:

— Возьми и сбрей бороду.

— Мы же договорились не так. Я купил право делать что захочу с твоей бородой, а не с волосами, которые растут на твоём подбородке. Поэтому я отрежу и унесу всю твою голову, — ответил покупатель. Он взял продавца за шею, будто намереваясь отрезать ему голову.

— Что ж ты делаешь?! — вскрикнул тот и вскочил с места. — Мы же не так уславливались!

— А что же ты думал, что я даром тебе тысячу рублей дал? — ответил покупатель.

— Нет, на это я не согласен, — сказал продавец и передал дело в суд.

Судья решил, что покупатель прав, так как он покупал не волосы, а бороду с той частью лица, на которой она растёт.

— Тогда я не хочу твоей тысячи рублей и возвращаю их тебе! Не согласен продавать бороду, — сказал продавец.

— Но у нас ведь условлено, что нельзя отказываться от договора. Если же ты теперь отказываешься, то должен прибавить к моей тысяче рублей ещё тысячу. Иначе я унесу твою голову, — возразил покупатель.

— Ну, если иначе нельзя, что остаётся мне делать! — сказал продавец и, прибавив к той тысяче рублей ещё тысячу, отдал покупателю.

Когда хитрец этот отнёс долг баю и хотел прибавить пятьсот рублей, бай подумал: «У столь хитрого, вероятно, на уме желание выманить у меня ещё тысячу рублей. Трудно думать, что он это делает лишь по доброте».

И бай не взял от него этих денег.

Так завершилось сказание о хитром покупателе бороды. И сказано в древних хрониках: не тот мудр, кто умеет читать договоры, а тот, кто умеет видеть, что скрыто между строк. Ибо хитрость, что оборачивается против своего же хозяина, — это меч, что рубит руку, держащую его. И имя этого хитрца будут помнить, пока звучат песни в адыгских аулах и пока ветер носит пыль с курганов над Кубанью.

Однажды к нему в гости приехал здоровенный молодой человек по имени Наташауко. В хачеще он не мог сидеть спокойно, как это подобает гостю, часто вставал и, держась за рукоять кинжала, важно прохаживался взад и вперёд. Старик-бысым спросил его:

— Что беспокоит тебя, Наташауко?

— Мне хочется встретить человека, который превзошёл бы меня в мужестве и испытал бы мою силу. Я уверен, что нет человека, который одолел бы меня...

Старик улыбнулся и начал:

— В молодости я был таким же, как ты, самонадеянным. Но мою мальчишескую глупость заставил меня понять один всадник. Тебе не пришлось до сих пор встретить такого человека, поэтому твоё самомнение тебе кажется умным. Но ты глубоко ошибаешься. Даже я, старик, возможно, смогу помериться с тобою силой. А в молодости сил у меня было, конечно, больше, чем сейчас. Но что из-за избытка сил не следует зазнаваться, мне стало ясно, когда я встретил того человека. Об этом случае я и хочу рассказать тебе.

...Мы, несколько всадников, прорубились сквозь ряды неприятельского войска и, повернув, прорвались обратно. Я сражался в самой гуще врага и бросался в самые опасные места, чтобы никто не мог сказать, что Большой Нормыр уклонился от опасности. До такой степени я домогался славы.

Я разошёлся почти в центре вражеского войска и размахивал во всю силу своей шашкой, когда какой-то человек подъехал сзади и обхватил меня. Не дав даже обернуться, он повёл меня рядом с собою.

Что же мне теперь делать! О-уй-уй! Получается невероятное: он ведёт меня в плен!

Я стал просить его:

— Отпусти меня. Не доведи меня до такого позора, лучше убей!

Но тот продолжал вести меня молча, не удостаивая ни одним словом.

Я был в полном отчаянии, когда неожиданно сзади послышался выстрел из пистолета. Мой беспомощный противник выпустил меня из рук и свалился с лошади. Он был убит наповал.

Быстро отлянувшись, я увидел того, кто стрелял: он сидел на сером коне, и сам был одет в белое.

Освободившись, я решил, что должен узнать всадника, который спас меня.

В это время тот вкладывал пистолет в кобуру и собирался уезжать. Всходило солнце.

Я быстро вложил свою шашку в ножны и оправил свою одежду и поспешил. А за это время всадник отъехал на значительное расстояние.

Желая догнать его, я изо всех сил нанёс плетью три удара своему коню и помчался за уходящим всадником. Однако как ни старался, но не то, чтобы догнать, я даже приблизиться к нему не смог.

«Этот всадник, вернее всего, знал меня, — думал я, — следил за мной и, когда убил как раз мне угрожавшая беда, вовремя поспел на помощь... И не узнать, кто он такой, это недопустимо! Во что бы то ни стало я узнаю, кто он такой. Иначе, если я расскажу о случившемся со мной, никто не одобрит меня», — решил я и снова стал хлестать коня плетью.

Но конь мой выбился из сил, и всадник в белом скрылся за горизонтом. Так и не узнал я, кто спас меня от позора.

И тогда понял я, что сила без мудрости — это конь без поводьев. И с того дня перестал я хвалиться своей силой. Ибо истинное мужество не в том, чтобы бросаться в самую гущу боя, а в том, чтобы знать, когда и зачем ты это делаешь.

Старик замолчал и посмотрел на Наташауко. И увидел он, что юноша сидит с опущенной головой, и рука его уже не лежит на рукояти кинжала.

Так завершилось сказание о Большом Нормыре и о том, как гордыня юноши была посрамлена рассказом старика. И сказано в древних хрониках: не тот велик, кто мнит себя великим, а тот, кто знает меру своей силы и цену чужой мудрости.

И случилось так, что бжедугский князь Елмыздоко, бежав от восстания тфокотлей, нашёл приют в Шапсугии. Но не смирился он с долей изгнанника и, подобно голодному стервятнику, стал хватать попадавшихся детей и уносить их к берегу моря на продажу. И прикрывался он обычаем гостеприимства шапсугов, как плащом, что скрывает кинжал.

В ауле Хапачево жили Тхаркаховы. И как-то невестка их, оставив дома девочку, понесла обед мужу, что пахал в поле. Девочка пошла следом за матерью, не приближаясь, но и не выпуская её из виду. И позади девочки показались два всадника. Поравнявшись с ней, воровато огляделись они. И вдруг один подхватил девочку, посадил под свою бурку на холку коня, и оба повернули обратно.

Вернувшаяся мать заметила отсутствие дочери. Она забеспокоилась, всюду искала её, рвала волосы на голове. Но так и не нашла. Аул разослал верховых на розыски, но тоже безуспешно.

Тогда сообщили брату отца девочки — Черию Хахупэко, что жил в ауле Иль. И Черий, не снимая седла с коня, пустился в путь. Долго искал он, и подъехал к пахарям, и рассказал о пропавшей девочке.

— Здесь проживает бжедугский князь Елмыздоко, — сказал один из пахарей. — Пользуясь обычаем гостеприимства, он чинит грязные дела и остаётся безнаказанным. На днях этот беглый князь с каким-то приятелем проезжал мимо нас. И мне показалось, будто под буркой его приятеля что-то шевелилось. Сейчас он находится в ауле Абын, в гостях у Хаудэко Мамсыра.

И приехал Черий в аул Абын, и направился ко двору Хаудэко Мамсыра. И вызвал его из дома, и сначала переговорил с ним.

— И ты — шапсуг, и я — шапсуг. У двух шапсугов и обида должна быть одна. Скажешь ли ты мне правду, без обмана? — спросил Черий.

— Скажу, — ответил Мамсыр.

— Как и с кем приехал к тебе твой гость — князь Елмыздоко?

— Охотно скажу: он уже две недели живёт у меня и приехал с одной девочкой. Когда я спросил, где он взял её, он ответил: «Это девочка Тхаркаховых. Я давно надумал сблизиться с ними. Поэтому решил похитить её, чтобы воспитать и после вернуть родителям с подарками». Такова правда на твой вопрос.

— Хаудэко Мамсыр! С сегодняшнего дня ты уже не шапсуг, а предатель! Ты солгал в глаза мне: Елмыздоко похитил девочку не из дома Тхаркаховых и даже не знает, чья она. Он похитил её с дороги. Поэтому отныне мы с тобой — враги, так как ты даже не приравнял меня к старой собаке — беглому князю! — сказал Черий и прошёл прямо в хачещ, где сидели похитители.

И обратился он к ним с притворной речью, будто ничего не знает. Но князь Елмыздоко забеспокоился и, поерзав на месте, взял кумган и вышел из хачеща. Кумган он поставил у порога, а сам ушёл в густые заросли молодых деревьев. И заподозрил Черий хитрость, и вышел следом.

В глубокой балке за садом протекал маленький ручеёк. Через балку была переброшена шаткая деревянная кладка; за этим мостком тропа уходила в густой дубняк. И прыгнул князь в балку, и торопливо ступил на мостик, чтобы перейти его. Но подоспевший Черий пошатнул мостик, когда князь был на самой его середине. И тот упал с большой высоты на камни и убился.

Покончив с князем, вернулся Черий во двор, но шапсуг-предатель успел скрыться. А орк, что был с Елмыздоко, выстрелом ранил Черия и тоже убежал. Но не стал Черий преследовать его. Взял он девочку и вернулся к себе.

Так завершилась первая быль о Хахупэко Черие.

Быль вторая

Князь Жанэ Мшеуст жил на берегу Кубани. И бежал к нему орк, что стрелял в Черия, и рассказал об убийстве Елмыздоко.

— Клянусь, что, не отомстив кровью за кровь Елмыздоко и не убив Хахупэко Черия, не покину этот мир! — поклялся князь Жанэ.

Спустя время в шапсугском ауле Хапль был устроен большой джегу. И поехал на него Черий. И князь Жанэ знал, что Черий будет там. Решив убить его, он тоже поехал в сопровождении двадцати всадников-орков.

Праздник подходил к концу, когда князь Жанэ со своими орками отъехал в сторону.

— Держите оружие наготове. Сейчас я позову Хахупэко и выстрелю в него. А вы уложите тех, кто заступится, — сказал он своим всадникам.

И послал к Черию одного из них.

— Черий, князь Жанэ хочет говорить с тобой; оставь джегу и иди к нему, — сказал посланный.

— Когда мне нужно с кем-нибудь говорить, я еду сам к нему, а не посылаю за ним. Если князю что нужно, пусть он придёт ко мне. Да к тому же джегу не место для серьёзных разговоров, — ответил Черий.

И ещё пуще рассердился князь. Вернулся он на джегу и занял своё место. И вызвал джегуако Черия танцевать; тот сошёл с коня. И вышла танцевать с ним известная красавица.

Танцуя с девушкой, Черий увидел, как князь направляет на него ружьё, но не прервал танца. Князь Жанэ выстрелил и ранил Черия. Но Черий, как настоящий адыг, сохраняя мужественную выдержку, спокойно закончил танец и проводил девушку на её место. И только тогда он резко повернулся, быстро выхватил пистолет и, не целясь, свалил князя с коня.

Так был убит князь Жанэ прославленным шапсугским наездником Хахупэко Черием.

Так завершилась вторая быль о Хахупэко Черие.

Быль третья

Девушка по имени Рахмет жила в ауле Конокохабль, около Понежукая. Была она красива, умна и большая мастерица играть в шашки. Обыгрывала она всех, с кем доводилось ей играть.

Прослышал об этом один молодой орк из рода Нэнэжевых. Он тоже играл в шашки неплохо и приехал к Рахмет поиграть.

Во время игры орк первый прошёл в «князья».

— Это — Лэмпэж! Играй осторожней, а то он съест все твои пешки, — сказал Нэнэж.

Лэмпэж был жестокий бжедугский князь. Поэтому-то молодой орк и назвал своего «князя» — Лэмпэжем.

Но Рахмет была не такая, чтобы уступить. Вот и она прошла в «князья».

— Остерегайся, Нэнэж, это — Черий Хахупэко, — сказала она. — Это страшный противник твоего князя...

— Что ты сказала, сука поганая? — вскипел орк. — Как ты смела противопоставить благородному князю шапсугского пса? Несчастьем для тебя повернутся сказанные тобою слова!

И поехал орк прямо к князю Лэмпэжу, и рассказал о случившемся. И вскоре была похищена девушка Рахмет и продана на берегу моря.

Как-то Хахупэко Черий приехал в Бжедугию, в аул Вочепший, и услышал про случай с Рахмет.

— Если только она жива, я или верну девушку, которую из-за меня постигло такое несчастье, или сам не вернусь из Турции, — дал слово Черий.

И поехал он в Турцию, и разыскал там Рахмет. Оказалось, что она служила домашней работницей у одного торговца. Черий похитил её у торговца, привёз обратно и вернул её матери.

Это одно из многих благородных деяний Хахупэко Черия, за которые помнят его до сих пор в шапсугских аулах.

Так завершилась третья быль о Хахупэко Черие.

И сказано в древних хрониках: благородство мужа познаётся не в час победы, а в час, когда он поднимает оружие за слабого. И имя Хахупэко Черия будет жить, пока звучат песни в шапсугских аулах и пока ветер носит пыль с курганов над Кубанью.

И так повелось, что во всех поездках князя Гурмык был его неизменным спутником. И была в том странность, что всякий раз, когда Гурмыка не было рядом, князя постигала неудача. Но Айтечко, чья гордыня не знала границ, приписывал себе всё, что совершалось благодаря храбрости юноши.

Близ владений Айтечко жил Тетеруко Аля, и готовился он к большому свадебному джегу. И сказал князь Гурмыку:

— Дай мне твоего коня, я поеду на свадьбу к Тетеруко.

У Гурмыка был отличный верховой конь, выхоженный им самим.

— Не для тебя я кормил своего коня, — ответил тот князю.

— Не говори так, если хочешь жить со мной в мире, — сказал князь.

— Хоть голову мою съешь, Айтечко, но коня своего я не дам! — ответил Гурмык.

— Ну, хорошо, посмотрим, кто пожалеет об этом! — злобно сказал Айтечко и поехал на свадьбу на своём коне.

После приехал и Гурмык. И был он среди джигитов как несравненный наездник: когда стреляли — метче всех стрелял; когда скакали — его конь прибегал первым; когда перепрыгивали через высокий плетень — его конь прыгнул выше всех.

— Кто он такой? — спрашивали гости.

— Пшитль Айтечко, — отвечали им.

— Хоть и пшитль, но он затмевает своего князя! — с восхищением переговаривались они.

Но Айтечко был князь и мог делать всё, что ему угодно. Через три дня после возвращения со свадьбы по его велению Гурмыка убили, отрубили ему голову и принесли князю.

— Сварите, положите на анэ и принесите её в хачещ, — приказал Айтечко.

И собрал он по этому случаю немало бжедугских князей. И случился здесь в это время и Дыжэ, абадзех. Вареную голову с отделённой нижней челюстью, обсыпанную мелко растёртым перцем и солью, внесли на анэ и поставили перед Айтечко.

И засучил князь рукава черкески, и вытащил из ножен кинжала острый ножичек. Отрезал от головы Гурмыка ухо и наколол его на кончик ножичка.

— Вы видите его? Он — моя овца, моя корова и мой конь. Кем я захочу, тем он и будет. Больше он — ничто. И вот такой ничтожный холоп осмелился не дать мне коня! Когда я предупредил его о дерзости, он мне ответил: «Хоть голову мою съешь, но коня своего я не дам». Теперь вы видите, что я действительно могу его съесть, если захочу, — сказал он и, проведя около своего рта наколотым на кончик ножичка ухом, положил его обратно на анэ.

Сидевшие тут князья принялись восхвалять Айтечко. И приказал он убрать анэ с вареной головой. Внесли новые анэ с едой и напитками, и началось пиршество. И поднял Айтечко рог, наполненный вином, и сказал:

— Говорю я, кто не будет слушаться своего князя, погибнет, подобно дерзкому холопу!

Только хотел он опрокинуть рог себе в рот, как кто-то из-за двери швырнул прямо в его лицо горящую головешку и выжег оба глаза. Айтечко упал на пол.

Швырнувший головешку был младший брат Гурмыка — Хакужотх. Он был истопником у князя и, не замеченный никем, стоял в углу за дверью. И пока князья бросились к Айтечко, Хакужотх выскочил из хачеща и убежал. Он уехал в Абадзехию и явился к Хырцыжыко, известному по всей адыгейской земле храбрецу и грозе князей.

И рассказал ему Хакужотх о том, как погиб его старший брат, и о том, что он сам совершил.

— Я твой гость, возьми меня под свою защиту, — попросил он.

Хырцыжыко принял юношу под свою защиту и через людей передал князю Айтечко такие слова:

— Айтечко, если ты ешь человеческую голову и так храбр, я тебе доставлю достаточно голов, чтобы тебе вдоволь хватило. Ты приготовься к этому.

И из боязни мести Хырцыжыко князь Айтечко переселился на берег реки Белой. Но и там он не мог жить долго и поселился под нынешней Некрасовской станицей. Но страх преследовал его и там, и переехал он в Пшижхабль, в так называемый Большой Лес. Здесь тоже не нашёл он покоя и в конце концов поселился на месте теперешнего аула Джамбечий.

Так завершилось сказание о князе, что вкусил человечину, и о юноше, что выжег ему очи огнём из очага. Ибо сказано в древних хрониках: гордыня князя — это пламя, что пожирает его дом; а месть брата — это тень, что следует за ним до конца дней его.

И случилось так, что князь Бязрук Кайткоко, чья гордыня была подобна горной лавине, вознамерился взять в жёны Дышекоч, дочь Шыужия Андрухая. Но дева отвергла его, ибо сердце её не лежало к князю. И тогда, уязвлённый, словно дикий зверь, Кайткоко замыслил похитить её силой.

Он собрал отряд в пятьдесят всадников — отборных, закалённых в набегах, чьи кони не знали усталости. Но собралось лишь сорок девять, и не было среди них пятидесятого. И тогда один из воинов, чьё слово было весомо, молвил:

— Ташау пойдёт. Он не уступит ни одному из нас.

Изумились мужи, ибо Ташау был юн и не имел ни коня, ни доспеха. Но тот, кто говорил, поклялся небом, что сирота свершит столько же, сколько все сорок девять. И призвали Ташау.

— Куда мне, — отвечал он смиренно, — я всего лишь юнец без оружия. Но если велите — поеду пшерехом, прислужником при старших.

Князь, которому была чужда жалость, но близка выгода, одарил его оружием и одеждой. И повели Ташау к табуну, и выбрал он серого коня, что был быстр, как горный ветер.

Долог был путь. И когда отстал Ташау от отряда, на опушке леса его настиг всадник. И молвил он:

— Не задерживай меня, я еду с партией.

Но всадник ответил:

— Отпущу тебя, если поклянёшься назвать того, о ком спрошу.

И Ташау поклялся. И спросил всадник, знает ли он мужа по имени Ташау. И открылся Ташау, ибо не ведал, что говорит с Шыужием Андрухаем, отцом похищенной девы, чей сын пал от рук ногайцев.

И Шыужий рассказал ему о горе, постигшем его дом. О том, как ногайский хан похитил его дочь, как раненый сын его видел всадника, что выпустил тридцать стрел и сражался с конницей, и как звали того всадника — Ташау. И понял Ташау, что судьба сплела его нить с нитью этого старца.

И привёз Шыужий Ташау к себе, и три дня и три ночи давал ему отдых. А после сказал:

— Поезжай в аул ногайского хана и разведай, какие там хабары.

И Ташау поехал, и сделал бысым, и узнал, что дева Дышекоч заперлась в комнате со стальными ножницами, угрожая заколоть себя, если кто войдёт. И охраняют её пеливан и множество стражи.

Вернулся Ташау к Шыужию, и старик молвил:

— Оседлай моего коня: для такого дела он более подойдёт. Пусти его на ограду — он легко перескочит. Войди в дом и спроси деву: если скажет «Не вернусь» — не тронь её. Если скажет «Вернусь» — увези.

И Ташау собрался, как советовал старик. Конь перемахнул через ограду, и Ташау очутился во дворе. Пеливан встал, но Ташау ударил его грудью коня, сбил с ног и отсёк ему голову мечом. Затем вошёл в дом.

Дышекоч вскочила в испуге.

— Твой отец Шыужий попросил меня, и я приехал за тобой, — сказал Ташау.

— Если увезёшь, я вернусь, здесь не останусь, — ответила дева.

И посадил он её на коня, и увёз. А Шыужий, что ехал впереди на сером коне, сказал на привале:

— Теперь пересядем на своих коней. Ты эту негодницу вези к её аталыкам. Хотя ты не знаешь их, она их знает, и будет тебе хагреем.

И уехал Шыужий один, а Ташау повёз деву дальше. И привёз к аталыкам, и пробыл там пятнадцать дней, а после аталык вместе с Ташау отвёз Дышекоч домой.

И сказал Шыужий:

— Более достойного, чем ты, моя дочь никого не встретит.

И отдал Дышекоч в жёны Ташау, и богато одарил его, и отпустил домой.

Не доезжая до аула князя Кайткоко, выбрал Ташау место для поселения, и устроился там с красавицей Дышекоч. И к нему со всех сторон прибывали люди, и селились вокруг его дома. Так образовался новый аул.

Но князь Кайткоко не забыл отказа девы. И замыслил он убить Ташау, разграбить его аул и насильно сделать Дышекоч своей женой. И подготовил убийц.

Но узнал о коварном замысле приятель Ташау из аула Кайткоко, и приехал, и рассказал ему. И Ташау сел на коня, и приехал к Кайткоко, и вошёл прямо к нему в хачещ.

— Ташау, — сказал князь, — я имею просьбу к тебе.

— Какую? Что хочешь?

— Я хочу, чтобы ты уступил мне Дышекоч.

— Хорошо, если ты этого хочешь, я отдам её тебе, — сказал Ташау. — Сядем на коней и вместе поедем.

И поехали они. Но прошла неделя, и от Кайткоко не было ни слуху ни духу. И люди князя приехали к Ташау и спросили:

— Бязрук уезжал вместе с тобой, куда же он делся?

— Не знаю, он давно уже повернул обратно, — ответил Ташау.

И догадались люди, что Ташау убил Кайткоко. Но так как убитый был жестокий князь, что обозлил народ против себя, а убивший — мужчина как подобает, не стали раздувать это дело. На том и успокоились.

Народ всё уходил из аула Кайткоко и переселялся в аул к Ташау. Так разросся новый аул. И жил Ташау мирно и счастливо.

Но не вечно длится покой в землях, где тени прошлого не спят. Ибо была у Ташау приятель в нижних аулах, Чэч Шао. И как-то весной Ташау сел на коня, прихватил другого коня в поводу — подарок приятелю — и пустился в путь.

И приехал к Чэч Шао, и застал у него гостя-пешехода, маленького роста. И гость обиделся, что Ташау явился, когда он уже здесь.

— Не обижайся, — сказал Ташау, — если ты гость, я буду хагреем для тебя.

И однажды утром, когда в очаге развели огонь, горящий уголёк упал на рубашку гостя и прожёг её. Тогда тот снял рубашку, бросил её в огонь и надел другую. И на следующее утро уголёк прожёг рубашку Ташау, и он сделал то же самое.

И спросил малорослый гость:

— Ташау, зачем ты сжёг свою рубашку?

— Я увидел, что ты сжёг свою, и подумал, что здесь принят такой обычай, — ответил Ташау.

— Я сжёг свою, зная зачем. А ты не знаешь. Когда я уходил из дому, жена моего старшего брата была на сносях. Уголёк, что упал на меня, принёс весть о рождении мальчика, и я отблагодарил огонь. А уголёк, что упал на тебя, — вестник беды. Жену твою Дышекоч увозит сын ногайского хана.

Услышав это, Ташау встал и приготовился к отъезду.

— Оставайся здоров, я поехал, — сказал он.

— Да сделает бог счастливым час твоего выезда, — ответил маленький гость.

По пути Ташау догнал шедшего впереди малорослого пешехода. Тот попросил:

— Дай сяду на коня сзади тебя, чтобы и мне догнать грабителей.

Ташау наклонился, поднял пешего и посадил его сзади себя. Вскоре они догнали войско сына ногайского хана.

— Чем же теперь помочь тебе, Ташау? — сказал маленький пешеход, слезши с коня.

— Будь моим гонцом. Пойди к сыну ногайского хана и скажи, чтобы он подобру вернул мне мою жену.

И пошёл гонец. И когда сказал, зачем пришёл, сын ногайского хана отрезал ему одно ухо и отпустил.

— Ты видишь, что сделали со мной. Но если опять прикажешь идти, я пойду, — сказал он.

— Довольно этого. Ты сделал, что полагалось. Люди издавна установили: «Посланца не убивать!» Но те, с кем имеем дело мы, видно, не люди, — сказал Ташау и отпустил его.

И начал Ташау один бой. У него было шестьдесят стрел, и выпустил он тридцать из них, и убил тридцать врагов.

Тогда сын ногайского хана обратился к своему пеливану:

— Что же ты стоишь? Он уничтожает моё войско.

Пеливан подкрался к Ташау, выстрелил стрелой-рогаткой и перебил тетиву его лука. Но Дышекоч, увидев это, ударила себя по бедру. Ташау заметил и притронулся к своему бедру: в кафтане жена спрятала готовую тетиву. И достал он новую тетиву, и стал стрелять пуще прежнего.

И снова крикнул сын хана пеливану. Но пеливан не пожелал убивать невинного. Он лишь снова перебил тетиву. И Дышекоч, увидев это, подняла руку и притронулась к шее. Ташау просунул руку под воротник — там тоже была готовая тетива. И натянул он её на лук.

Так, пока не кончились его шестьдесят стрел, три раза перебивали его тетиву, и три раза он натягивал новую. Когда же кончились стрелы, обнажил он меч и ринулся на войско. И тут пеливан выстрелил и убил Ташау.

Сын ногайского хана велел оставить тело незарытым. Но Дышекоч поклялась, что не сойдёт с места, пока его не похоронят. По её указанию вырыли просторную могильную яму. Когда тело опустили в могилу, Дышекоч попросила:

— Дайте в последний раз взглянуть на него.

И спустилась в могилу. И вдруг выхватила из-за пазухи стальные ножницы, и вонзила их в сердце, и упала рядом с Ташау.

На могиле их выросли два небольших дерева. У основания они поднимались врозь, а вверху переплелись и превратились в одно.

Однажды молодой чабан, гонимый жарой, укрылся под сенью того дерева. Он протянул руку, отрезал ветку и сделал дудку. И когда подул в неё, она заиграла такую печальную песню, словно рассказывала о злоключениях двух любящих душ, похороненных в этой могиле.

И люди сложили к той мелодии слова, и песню эту поют до сих пор.

Так завершилось сказание о Ташау, сироте из серых предгорий, чья верность была крепче стали, а любовь — сильнее смерти.

Через несколько дней после того у дочери хана пропал перстень. Как ни разыскивали, к каким гадальщицам ни обращались, никак не могли найти перстень. Хан был сильно огорчен этой пропажей. Придя раз к хану и узнав, о чем он печалится, мулла посоветовал ему обратиться к гадальщице, отыскавшей его коня. Послали тотчас за ней. Как она ни отказывалась, ее все-таки усадили гадать.

В это самое время гадальщицу вызвала из комнаты старая служанка хана, которая, испугавшись, что гадальщица сама все откроет, созналась в том, что она украла перстень ханской дочери, и просила гадальщицу, чтобы она не рыдала ее; перстень же она возвратит тотчас, положив его поцйорог. Бабочка охотно согласилась и, уверив старуху, что не выдаст ее, вернулась в комнату. Зная уже, где перстень, она смело могла гадать; кинув раза два фасоль, чтобы дать время старухе положить перстень на место, она самоуверенно сказала: «Ах, бог мой, да ведь перстень, над отысканием которого вы так долго ломали голову, лежит тут же под порогом!» Пошли, и что же? Действительно, нашли его, так как укравшая старуха только что положила его туда.

Когда хану доложили об этом, ему вздумалось испытать, насколько в самом деле велико умение гадальщицы. Призвав ее, он сказал: «Если ты хорошая гадальщица, я сожму что-либо в своем кулаке так, чтобы ты не видела, а ты отгадывай, что будет у меня в кулаке. Отгадаешь - значит, ты хорошая гадальщица, и я тебя награжу; если же нет, ты - только обманщица, и я велю тебя казнить».

Тут-то Бабочка окончательно поникла головой. Хан выслал ее и только подумал, что бы положить в кулак, как в комнату влетела бабочка. Хан подумал, что это отличный случай и гадальщице никак не может прийти в голову, что он, сидя в комнате, мог поймать бабочку. Схватив и сжав ее в кулаке, он велел снова ввести гадальщицу и усадил ее отгадывать.

Бедная женщина, усевшись и кидая фасоль, стала размышлять о том, как вывернуться из этого безвыходного положения, так как не могла же она, не умея вовсе гадать, извернуться при помощи фасоли. Но, как ни думала, ничего не могла придумать. Тогда в отчаянии она сказала, обращаясь к самой себе: «Бедная Бабочка, попала ты теперь в гибельное для тебя место!» - Ну и гадальщица! - сказал тогда сильно удивленный хан (не знавший, что имя гадальщицы также Бабочка), разжимая свой кулак и выпуская оттуда бабочку. Женщина, не веря своему счастью, поспешила убраться поскорее восвояси с данным ей ханом золотом, закаиваясь во всеуслышание никогда более не гадать.

Однажды братья решили отвести быка на водопой к большой реке Пшиз - Кубани. Старший из братьев сел на шею быка, средний - на спину, младший - у хвоста. Взяли они с собой провизии и отправились в путь.

В пути встретился им всадник. Старший брат попросил его:

- О мардж, когда встретишь моего среднего брата, скажи ему, чтобы живее подгонял быка.

Всадник ехал целую неделю, пока не встретил среднего из братьев.

- Старший брат велел передать тебе, чтобы ты живей подгонял быка,- сказал он.

- Раз так, когда встретишь нашего младшего брата, поторопи и его!

Всадник опять ехал неделю и, наконец, встретился с младшим из братьев и передал ему просьбу старших.

И после этого братья еще ехали на быке целую неделю и, наконец, прибыли к Пшиз. Всю реку выпил бык-великан - ни одной капли не оставил.

- Слава богу, наконец наш бык напился,- сказали братья,-• немножко отдохнем и вернемся домой.

Расположились братья на берегу реки Пшиз. Вдруг налетел огромный орел, растерзал быка и почти всего съел. Осталась только одна бычья нога - он схватил ее и улетел.

Долго летел орел. Вдруг один чабан, пасший на лугу овец, заметил в небе огромного орла. Он пристально смотрел вверх, а в это время из клюва орла выпала бычья нога и попала в глаз чабану.

Вернулся чабан домой, обратился к своим семи молодым снохам:

- Послушайте, садитесь-ка в лодки, возьмите по веслу и заплывайте в мой глаз, сегодня попала в него соринка, беспокоит меня, хорошо бы ее вытащить.

Молодые женщины сели в лодки, взяли семь весел, заплыли в глаз свекру, поискали-поискали, с трудом нашли продырявленную орлиным клювом бычью ногу и выволокли ее.

Чабан взял в руки бычью ногу, вынес ее из дому и выбросил.

Прошло много лет. Бычья нога покрылась землей и превратилась в высокий холм. Высокая трава росла на том холме, текли там звонкие ручьи - полюбилось то место людям, и они стали здесь селиться. Выросло на холме семь аулов.

Возчики соли заезжают на подводах в дыру на бычьей ноге, едут семь дней, нагружают соль и едут семь дней и ночей обратно.

Однажды возвратились семь подвод с солью. Старуха увидела их и попросила дочь:

- Сходи, дочка, попроси у них горсточку соли и принеси сюда мне.

Они высыпали ей на ладонь всю соль из семи подвод, но ее хватило, чтобы заполнить ладонь. Принесла дочь эту соль матери, старуха высыпала ее в рот и съела.

Как-то лиса увидела продырявленную бычью ногу. Она начала грызть ее и, конечно, пошевелила ногу, вместе с ней затряслись все семь аулов. Стали люди удивляться - отчего это земля трясется.

Так шло время, и однажды люди заметили лису, которая грызла кость. Они послали охотников, и те убили лису.

Охотники сняли с лисы шкуру с одной стороны и сделали из нее папахи всем мужчинам семи аулов. Хотели снять шкуру и с другой стороны, но не смогли перевернуть лису.

Убитая лиса лежала неподалеку от аула. Проходила однажды мимо молодая женщина. Увидала она лису. Взяла она в одну руку ведро, в другую - коромысло и крючком коромысла перевернула лису.

- Может быть, хватит на шапку для моего маленького сыночка,- сказала она и сняла шкуру с оставшейся части лисы. Она добавила еще меху к шкуре лисы и сшила младенцу шапку.

А теперь скажите, кто же был больше всех?